Poison
Шрифт:
Под утро шторм утихает, а Рин все-таки возвращается из тех далей, где бродила его душа все это время. Смотрит в потолок отсутствующим взглядом. Потом веки медленно опускаются, и юноша проваливается в сон. Эрдман и рад бы был отойти от него, но во сне по щекам эльфа текли слезы, и помня, что его присутствие обычно успокаивало мальчишку, лег рядом с противоположной от штатива капельницы стороны. В любом случае Рин может начать опять биться и придется его держать... Юноша лишь тихонько застонал и прижался к мужчине, забравшему этот стон с сизо-бледных губ своими:
– Что же ты, маленький... возвращайся.
Рин
– Аэрин!
Он почувствовал чужое присутствие, и из последних сил вцепился в это знакомое ощущение надежной силы, умоляя не отпускать его, не позволить раствориться в безумии вокруг. Уже изнемогая, распадаясь на сотни и тысячи сияющих частиц, не помня собственного имени, Рин продолжал тянуться к нему, словно поднимаясь на поверхность со дна океана, и заклинал:
– Только не отпускай, не оставляй одного здесь... Не отпускай!
Обрыв... В бездонную тьму, полную далеких звезд.
...Открыв глаза, юноша не сразу осознал, что лежит на постели в своей комнате. Рука ноет от иглы. Он, кажется, полностью обнажен, но укрыт одеялом, а поверх него, рядом, тесно прижимая к себе, - лежит мужчина. Сейчас ясный день, солнце врывается сквозь распахнутое окно и дверь, но он крепко спит, и судя по тому, что спит он не сняв формы, только черные рукава закатаны чуть ли не до плеч, - с тех пор как вернулся (кстати, давно ли?) - Манфред от него не отходил.
Не отпустил во всех смыслах. Юноша слабо улыбался, стараясь даже дышать как можно тише, чтобы ненароком его не потревожить, и бесстыдно любовался резкими чертами лица мужчины, тенью от упавших на лоб коротких темно-русых прядей, жесткой щетиной, пробившейся на сухих щеках... Манфред есть Манфред, если он сказал, что эльф никуда от него не денется, то, и смерти и любой болезни, и всей вселенной целиком - остается просто смириться и не встревать!
– Рин?
– как видно, даже взгляда оказалось достаточно, чтобы светлые глаза раскрылись, цепко и требовательно всматриваясь в юношу.
– Спасибо...
– одними губами шепнул Рин.
– Как ты, маленький?
Он был так слаб, что не мог поднять руки, и память о пережитой боли и падении за Грань - еще жила где-то в глубине, но взглянув на того, кто спас его от гибели, теперь от безумия, уверенно вернул достоинство и радость жизни, юноша лишь ярче улыбнулся:
–
Куда уж одному пленному мальчишке сопротивляться ему!
Эрдман дернул уголком губ в усмешке: кто бы мог представить, какой груз свалится с плеч после успешной инициации Рина. Разумеется, стихийные всплески еще повторяться, пока организм и психика ахэнн полностью не подстроятся под третью сигнальную, но уже не будут настолько острыми и опасными. Скорее как спонтанное переключение канала, а затем совсем перейдут в область рефлексов и подсознательного. Главное, что мальчик смог удержать в целости сознание, свое "я", не забившись в глухой кокон от всего внешнего мира.
Стойкий мальчик, сильный... Таких особенно приятно ломать, но Рин - превосходит их всех, а то, что делает он сам - куда интереснее. Его дивное диво...
"Был бы верующим - сказал бы, что ты мне Богом послан, маленький! Или судьбой... это смотря во что верить.
Ты веришь мне, маленький, настолько, что за предельно короткий срок улыбаешься убийце своих сородичей, профессиональному палачу, даже считывая с него чужую боль. Превозмог насилие, в том числе моральное, переступил все нормы и понятия своего народа до той черты, что искренне улыбаешься на рассвете... Улыбнешься даже пуле в висок".
А я не верю. Я анализирую факты и делаю выводы. Вывод о том, что ты - чудо, маленький, дивное диво! Таких больше нет... И только для меня".
У парнишки не осталось щитов, во всяком случае перед тем, кто практически против воли с завидным постоянством заставляет его жить. Эрдман с усмешкой признал, что просто не смог бы так же спокойно и терпеливо относиться к кому-либо другому, он всегда держался на расстоянии, автоматически просчитывая ситуацию, ходы и реакции, и только Рин в своей непосредственности был настолько искренен, открыт, беззащитен и уязвим, что рядом с ним все рецепторы и инстинкты не спросясь включались в обратную сторону... Не в этом ли корень интереса к мальчишке-эллери ахэнн, а, экспериментатор?
Кто тут еще подопытный, - Манфред провел костяшкой пальца по щеке дремавшего юноши, и Аэрин немедленно распахнул ресницы.
– Как ты себя чувствуешь?
– Лучше, - юноша со вздохом улыбнулся и потянулся в кресле, расправляя местами занемевшие мышцы.
Эрдман цепко оглядел его, и согласно кивнул: даже несколько часов на свежем воздухе, в палисаднике среди какой-никакой зелени явно пошли эльфенку на пользу, заметно прибавив сил, а солнечные лучи едва ли не на глазах возвращали измученному личику краски жизни. Перенесенное испытание сказывалось, но Рин приходил в себя удивительно быстро, уже к вечеру не лежал пластом, и хотя в дом его все-таки опять пришлось тащить на себе, но завтра он определенно встанет на ноги.
Не отказался Рин от своего ежевечернего ритуала любования закатом, которым мужчина воспользовался, чтобы аккуратно расспросить о том, что он помнит из своих ощущений. И вот тут получился еще один сюрприз, во всяком случае, для юноши. Если поначалу Рин говорил неуверенно, с трудом подбирая слова, прилагая очевидные усилия, чтобы превозмочь пережитый ужас, то постепенно в тон добавлялись ноты удивления, а потом и вовсе восторга, мучительно пытаясь передать словами ошеломляющее чувство полного единения со вселенной, пока Манфред не заметил, что эльф практически в трансе.