Похищение чародея
Шрифт:
— Я тушу свет, — сказала Полина. И ночник задула.
Под окном хриплые голоса — расходятся с репетиции зэки, идет семьдесят шестой год, двадцатый век движется к закрытию, Олимпиада в Монреале ознаменовалась новыми успехами советского спорта.
Теплое, душистое женское тело скользнуло под солдатское одеяло.
Гаузе, чтобы не упасть с койки, тянет дрожащие руки, обнимает красавицу Полину.
— Не так яростно, — улыбнулась Полина в темноте. Белые зубы сверкнули. А губы Петра Гаузе — ну что поделаешь со своими губами? — вытянулись, отыскали
Она уже на спине лежит. Только напряженная рука его плеча касается.
— Полина.
— Тридцать пять лет Полина.
— Мне уйти?
— Куда ты уйдешь?
Молчание.
Гаузе целиком на кровати не помещается, одна нога в воздухе висит. Одеяла не хватает. Но к Полине больше не тянется. Любовь должна быть добровольной.
— Ах, — говорит Полина, — совсем забыла, милый.
Поднимается на локте, обнаженной грудью задевает Петра, а он себя успокаивает: «Ничего, это анатомия, так женщины устроены, вот и все, а мне она как сестра».
— Вот, держите.
И вкладывает ему в руку пачку сигарет «Дукат» и спички. А сигареты старые, таких не делают, семьдесят две копейки на дореформенные деньги.
— О, спасибо!
Какое счастье закурить.
— Вот блюдечко, будете пепел стряхивать.
Луч прожектора метнулся, бесстыдно в окно залез. Полина лежит, на локоть оперлась, смотрит на Гаузе. Протянула руку, одеяло подоткнула, под Гаузе, чтоб не мерз.
— Расскажите о себе, — попросил Гаузе.
— А что обо мне рассказывать…
— О прошлом.
— О прошлом? Оно далеко было. Я сюда девочкой попала.
— За что?
— А разве дети попадали в лагеря за что?.. Была у меня мама, только я ее не помню, потом какая-то тетя приходила. Пропала. Бабушка была…
— А потом?
Над кроватью стоял полковник Бессонов. Как вошел — непонятно.
— Разговариваете? — ласково спросил. — Услаждаешь ли ты, Полина, нашего дорогого гостя?
Гаузе вскочил, черные трусы подтягивает.
— Не смейте, — кричит, — думать…
— А я по делу, — сказал Бессонов. — Ключи от карцера нашли. Вход расчистили. Все в порядке. Не будем мы тебе, Гаузе, больше мешать. Иди к своему Чапаеву и спи, раз ты не оправдал наших надежд.
Чапаев сел на нарах, зубы блестят, сапоги блестят, глаза блестят.
— Молодец, джигит, вернулся!
— Ти-ха, — сказал Бессонов. — Чтобы спать. Завтра трудовой день.
Свет погасили, тихо, сыро.
Шепот Чапаева:
— Вернулся! Теперь мы их вдвоем разнесем. Камня на камне не оставим. У меня программа есть: активного непротивления…
Гаузе отвечает лениво: да-нет, а сам думает о любви.
Так и заснул под шепот Чапаева.
Такой приснился странный сон Петру Гаузе. Вещий или лживый — кто разберет?
К утру приморозило. Гаузе это хорошо почувствовал. Мороз в подвал залез, стенки украсил изморозью,
Шум в коридоре. Баланду узникам несут. Охранник в парадной форме, медаль на груди, красный флажок в углу поставил, пайка полновесная, ударный день, большие события, конец месяца, конец великой стройки.
По лестницам, наверх, двери раскрываются — стариков из камер выталкивают — на свежий воздух.
Наверху капитан Левкой стоит. Рожа в бинтах — малиновый кончик носа наружу. Хрипит.
На плацу подпрыгивают, ежатся на морозце зэки — темная масса, ватники драные, на ноги смотреть страшно. Остатки людей. Другой жизни и нет — а кем раньше были? Вождями? Писателями? Учеными? Тайными людьми? Страшными преступниками? Невинными идеалистами? Кто посильнее душой — погибли, такие раньше погибают.
Чапаев с Гаузе отдельно стоят. Железной Маски нету. Даже на аврал не вывели.
Левкой речь хрипит:
— Граждане заключенные! Сегодня как никогда вы должны доказать, что полностью раскаялись в страшных злодеяниях. Честным созидательным трудом вливайтесь в труд нашей республики! Августовский план недовыполнен на двенадцать процентов. Если не закроем его, останемся без премий и горячей пищи. Сегодня мы должны сломить последнюю перемычку, отделяющую нас от светлого будущего. Да здравствует вечная и нерушимая дружба между советским и китайским народами! Да здравствует наш вождь и учитель, первый друг заключенных, родной товарищ Сталин! Да здравствует железный нарком, министр безопасности товарищ Берия! Ура!
— Ура, — мямлили шеренги.
Колонны двинулись к надзирателям, зэки послушно ватники расстегивали, надзиратели по бокам проводили, по карманам: а вдруг кто бомбу с собой несет? Тепла жалко, тепло ценное. А некоторые на Гаузе оглядывались — слух о нем прошел. Может, и не зэк он, а в самом деле проверяет? А вдруг Сталин умер?
Крамола, конечно, не может он умереть, какие доктора на воле, какие лекарства! Нет, не может…
— Эй, штрафная команда, вперед!
Обыскивают Петра Гаузе — а нет ничего у Гаузе. Левкой сзади ждет, топчется, за воротами уже тихонько шоколадную конфетку Петру Гаузе подсунул. Сжевали ее вдвоем с Чапаевым. Одна жалость — конфетка-то из черного хлеба слеплена, хоть обертка и настоящая.
Дорога грязная, истоптанная, скользят зэки, в лужи падают, конвой сердится. По сторонам из леса волки выбежали — наблюдают, не отстанет кто-нибудь? Ведь тогда и пища!
А вот и насыпь без рельсов.
— Мы эту дорогу строим? — спросил Гаузе у Чапаева.
— С сорокового года строим.
— А рельсы где?
— Рельсов не подвезли. Своих мало осталось.
Часа два шли, даже согрелись. Вот и насыпи конец. В обрыв она упирается.
Рушат зэки обрыв, копают его, а на вершине обрыва стоит призрак товарища Сталина, рукой показывает, чтобы скорее работали. Тоже, значит, на аврал вышел. Гаузе с Чапаевым землю на насыпь отвозят тачками, а рядом зэки шпалы тянут, вдесятером каждую, надрываются.