Похищение чародея
Шрифт:
«Товарищи заключенные! Вас обманывают! Сталин умер четверть века назад! Враг народа Берия расстрелян! Все остальные заключенные реабилитированы и вернулись к производительному труду! Требуйте немедленных контактов с областными и партийными организациями! Не сдавайтесь в борьбе за ленинские принципы, восстановленные Центральным комитетом!»
Убедительная листовка. Острая.
Гаузе листовку в комок свернул и в окошко между решетками запустил.
Комочек под луной
— Ничего, — сказал Гаузе. — Мы — коренные русаки, народ твердый.
Только он в кроватку нырнул, как в окне что-то показалось. Светлое.
Разделилось светлое на полоски, проникло сквозь решетку, собралось воедино.
Стоит в закуточке привидение.
Знакомый образ. В мундире генералиссимуса. С усами и орденами.
Товарищ Сталин. Полупрозрачный. Луна просвечивает.
Сказало привидение печальным голосом:
— Петр Петрович, не смущай мою державу. Учти, что ничего у меня не осталось, кроме убежища человеческих душ, которые скорбят по сильной руке и ждут моего возвращения, да этой территории. Ничего! Предупреждаю, руки прочь от моего лагеря! Во сне придушу.
— Нет, — говорит Гаузе, хоть и перепугался. — Это не материализм. Уйдите, пожалуйста. Вы меня своими дешевыми эффектами с пути не собьете. Что же, теперь прикажете всю жизнь здесь сидеть?
Но нет уже привидения — растворилось оно в темном воздухе, а в закуток дверь раскрылась — там Полина стоит.
— Ты с кем это беседовал?
— Со Сталиным. А вы что в таком виде?
Полина не ответила. Вид у нее грустный. Халат порван, на щеке царапина, волосы лохмами.
— Вас кто-нибудь обидел?
Достала Полина из стеклянного шкафчика йод, поморщилась, щеку вымазала. Сама сказала:
— Насиловали меня. Устала я от этого. Чуть я чем Бессонова обижу, начинают меня насиловать. Ну сколько это может продолжаться?
— Какое безобразие! — сказал Гаузе. — И это тоже будет учтено!
— Иди ты, — сказала Полина. — Как я есть лагерная блядь, то жаловаться некому. Спокойной ночи. Смешной ты все-таки.
И ушла.
Утром Петр Гаузе проснулся бодрый, голодный, к борьбе готовый.
Таких у нас не любят. Его бьешь, а он все борется.
За окном сирена. Лагерь поднимается.
Гаузе под конвоем в сортир сходил, утренней баланды похлебал. А там и снова сирена гудит, на работы заключенных созывает.
Гаузе — к окну, прижался к решетке, смотрит, какая жизнь там идет.
Народ из бараков на плац тянется, охранники ругаются, перекличка идет. Зэки пожилые, даже старые есть. В драных ватниках да в опорках.
Пора
Дождались.
Из большого дома капитан Левкой вышел. Носом повел, строгость во взгляде.
— Первый барак! — кричит. — На художественную самодеятельность оздоровительного характера становись!
Побежали старики и пожилые люди, строятся в каре.
— Пирамиду, посвященную справедливой борьбе китайского народа против гоминьдановских предателей и мирового империализма, строй!
И послушно лезут зэки друг другу на плечи, подставляют спины и колени, строят живую пирамиду, как на физкультурном празднике. Качается пирамида под студеным ветром, трудно.
— Наверху! — кричит Левкой. — Где держатель красного знамени?
Но нет никого наверху. Незавершенная пирамида. Потому что положено там стоять Сидорову, зэку № П-234, погибшему в лесу.
— В больнице он, — сказал кто-то.
И вот уже топот в коридоре — бежит солдат, хватает Гаузе.
— На торжественную пирамиду, бегом!
Привели Гаузе, в одних кальсонах, суют в руки красное знамя с пятью китайскими звездами, и лезет он послушно по старческим плечам, а его зэки подгоняют: скорей, сил больше нету!
Добрался Гаузе до вершины. Знамя развернул. Далеко внизу Левкой успокоился, радуется торжественному виду.
Гаузе покачивается, словно плывет по бурному морю, ветер знамя из рук рвет. И момент подходящий. И кричит бесстрашный Гаузе:
— Товарищи! Вас обманывают! В Китае власть захватила клика Мао Цзэдуна! Никакой поддержки клике! Вас обманывают…
Но рухнула пирамида, не выдержали старческие плечи. И с высоты грохнулся Петр Гаузе, держась за китайское знамя.
Левкой повелел:
— Бездельники, симулянты! Контры! Всех без горячего!
Зэки строятся, а Гаузе в больницу вернулся.
В закутке изменения. Бессонов пришел, сталинский портрет принес, на стенку приколотил.
— Ты ему в глаза гляди, — приказывает. — Может, стыдно станет.
— Нет такого человека, — Гаузе настаивает. — Памятники его сняли, города обратно переименовали, колхозы тоже.
— А Сталинград? — Бессонов спрашивает. — Что с ним?
— Волгоградом называется, — сказал Гаузе. — На всех картах.
— Значит, Волгоградская битва теперь? Ну и сволочь ты, П-234, но завираешься.
Махнул рукой, расстроился такому упорству. Ушел.
Вместо него другое явление: Полина. Красивая, только йодом шрам покрытый через всю щеку.
— Как тебя зовут? — спросила Полина.
— Петр Гаузе.
— А номер какой?
— Нет у меня номера. Теперь свобода. Все без номеров ходят.
— Не внушай иллюзий, — сказала Полина. — Ведь хочется верить.
— Вы верьте, обязательно верьте.