Подземелье

Сальватьерра Катрин

— Не медли. Стреляй, как только объект попал в прицел. Чем дольше целишься, тем больше риск промахнуться.

Ее палец лег на курок. Дыхание Чеко обдало щеку. Она взглянула на него и застыла: его губы были в нескольких сантиметрах.

— Стреляй.

Она нажала на курок и чуть не упала из-за резкого громоподобного звука и отдачи. Чеко накрыл ладонями ее уши и развернул к себе. Он задержал взгляд на ее лице. Грохот выстрела уже утих, а он все не убирал руки. Кристина опустила глаза. Чеко отстранился.

— Ты промахнулась. Попробуй еще.

Кристина постаралась встать подальше от Чеко. Дрожащими руками она вновь подняла пистолет, навела

его на банку и выстрелила. В этот раз она не пошатнулась, но Чеко все равно подошел и придержал ее.

— Мимо. Еще раз.

Кристина вздохнула и повернулась к нему.

— Мне не нравится. Зачем мне вообще учиться стрелять?

— Затем, что ты теперь часть Подземелья, а здесь это умеют все.

— Так уж и все?

— Ну, разве что, кроме Айши, но и ее черед скоро настанет. Так что пробуй еще. Мы не закончим, пока не попадешь.

— Знала бы, что ты такой зануда, не пришла бы.

Чеко взял ее за руку и развернул к себе.

— Это не шутки, Кристина. Ты видишь, какая у нас работа. Носи его везде с собой и стреляй, не задумываясь, если что-то угрожает твоей жизни. Жалуйся сколько хочешь, но, как ты очень любишь мне напоминать, это я тебя ввязал во все это, значит я и должен тебя к этой жизни приспособить. А теперь целься и стреляй.

Лицо Чеко было решительным. Он чуть посторонился и выжидающе уставился на нее. Кристина вздохнула и вновь прицелилась.

Прошло несколько недель. Занятия стрельбой с Чеко продолжались каждое утро, и Кристина начала делать определенные успехи. Она даже сумела попасть в десять банок подряд, на что Чеко лишь улыбнулся уголками рта, воздержавшись от излишних похвал. Кристина хорошо знала, что щедр он был только на колкости. И все же ей было приятно видеть эту полуулыбку, в которой, как ей казалось, читалась гордость за нее.

Каждый день после стрельбы она возвращалась к себе и ждала, что ровно в десять отец встретит ее у выхода в коридор. В последнее время он делал это с неизменной четкостью, и в душе Кристины крепла надежда, что для них еще не все потеряно. Впервые он уделял ей внимание: не просто интересовался ее жизнью, но даже запоминал все подробности и вел себя так, будто решил за несколько дней наверстать все пробелы — одни сплошные пробелы — в их отношениях.

В первый раз столкнувшись с ним у выхода из гостиной, Кристина даже не поняла, каким образом он там очутился. Оказалось, Чеко выдал ему пропуск. Сам Чеко на ее вопрос лишь беспечно пожал плечами, сказав, что в мужском корпусе общий душ и туалет, и было бы неудобно каждый раз просить кого-нибудь открыть ему дверь. К тому же Ларионов изъявил желание проводить больше времени с дочерью, а организовать ему постоянный конвой никаких ресурсов не хватит. Кристина хотела возразить, что ей в такой же ситуации они выдали неполноценный пропуск и без проблем организовали постоянный конвой в виде Слона и Коня, но что-то во взгляде Чеко заставило ее промолчать. Она лишь кивнула, радуясь, что хотя бы внешне Чеко не проявлял враждебности к ее отцу.

С Артемом дела обстояли иначе. Она замечала его хмурые взгляды, видела, как с каждым днем его лицо все больше мрачнело, но приписывала это тому, что из-за внезапного появления отца и занятий стрельбой с Чеко, они проводили вместе мало времени. Она старалась наверстать это за завтраком, который по какой-то молчаливой традиции они продолжали есть в своей маленькой гостиной. Она садилась ближе к нему, любовалась его профилем и рассказывала о своих снах: ему нравилось об этом слушать. Его лицо разглаживалось,

губы начинали рассеянно улыбаться, он поворачивался к ней и смотрел на нее тем взглядом, который в первые дни их знакомства сбивал ее с толку, а теперь заставлял крепче привязываться к нему.

Интуиция остерегала ее от того, чтобы заговаривать с Артемом об отце. Она не хотела противопоставлять их друг другу и бросала все силы на то, чтобы избежать конфликта. Когда большие электронные часы на стене показывали 09:59, она чмокала его в щеку и торопливо вставала из-за стола, стараясь не замечать, как недовольно сжимались его губы. Через минуту она уже была в коридоре.

Отец встречал ее и всюду следовал за ней. В последнее время Кристина занималась тем, что у нее получалось лучше всего: приведением дел в порядок. Она бегала по Подземелью и воплощала в жизнь маленькие реформы, и все это под взглядом отца, из-за чего Кристина чувствовала острое желание получить долгожданную похвалу. Вместе они заходили на кухню, где Кристина обсуждала с Анной, главной по части провизии, списки продуктов на неделю, за которыми потом кого-то посылали. После того, как они добавили больше свежих продуктов и разнообразили меню, Кристина отметила, что жители Подземелья стали выглядеть довольнее, а Слон и Конь уже не так часто наведывались в женский корпус, чтобы прихватить что-нибудь «не столовское». Многие даже подходили к ней и благодарили за это, и Кристина в очередной раз убедилась, что счастье строится на самых простых вещах.

Кристина, а вместе с ней и ее отец, проводила много времени в детской комнате, куда поместили спасенных сирот. Дети радовались ее приходу и подолгу не отпускали от себя. С ее отцом они держались настороженно, и он сам ворчал, что не умеет общаться с детьми. Обычно он садился в кресло-качалку в углу и почти все время дремал.

Когда Артем на совещании предложил передать детей органам опеки, Кристина выступила резко против. Она понимала, что условия в Подземелье никуда не годились, но не могла так просто сдать этих детей. В детстве соседи пугали ее детским домом. Кристина слышала столько страшилок о жизни сирот, что была готова стерпеть любую нужду, лишь бы оставаться на свободе. Этот страх с годами так и не прошел.

Из более тридцати детей оставалось меньше половины: сотрудники Подземелья активно искали их ближайших родственников и передавали детей в семьи, если в них не было проблем с алкоголем и насилием. Многие родственники просили провести ДНК тест, и Кристина не раз видела, как Мейза заходила в комнату с ватными палочками, чтобы собрать у детей образцы слюны. То, что родственники продолжали находиться, не могло не радовать, но при этом Кристина понимала, что устроить удастся не всех. Тем временем дети весь день сидели в комнате без окон, которая хоть и была лучше гаража, в котором их держал Шейх, все же не вписывалась в стереотипы о счастливом детстве. Кристина пыталась своим вниманием компенсировать им эти неудобства.

В один из таких дней, когда Кристина увлеченно отвечала детям на разные вопросы, в душе ужасаясь тому, как, выросшие взаперти, они почти ничего не знали о мире, она вдруг бросила взгляд на кресло, в котором обычно сидел ее отец, и увидела, что оно пустует. Дети дергали ее за рукав, забирались на колени, теребили ее пуговицы и непрестанно задавали вопросы. Когда Кристина снова бросила взгляд на кресло, отец уже сидел в нем как ни в чем не бывало. Кристине показалось, что его не было довольно долго, но она не стала придавать этому значение.