Подсолнух

Рачунь Алексей Борисович

В новом состоянии исполнительность и страсть к порядку у майора не канула в объятьях морфея, как ожидал того Курманаев, но ограничилась, вопреки привычке, размерами караульного помещения.

Если раньше майор постоянно ходил проверять посты, давая тем самым хоть какие–то минуты отдыха людям внутри караулки, то теперь он словно паук в паутине засел в караулке прочно. И по паучьи деловито, странными зигзагами по ней перемещался. Он появлялся в сушилке и через секунду уже громыхал у пирамиды с автоматами, потом его слышали уже в туалете, где он заставлял посыпать пол хлоркой. Спустя минуту он строил бодрствующую смену и проверял у нее чистоту сапог, а после его обнаруживали надолго окаменевшим в роденовской позе на топчане

в комнате начальника караула. Внезапно какая–то вспышка озаряла майоров мозг, он хватался за телефонный аппарат и начинал звонить по постам, проверяя несение службы. Посты он обзванивал не подряд, а по какому–то сложнейшему, ему одному ведомому алгоритму: первый пост, за ним тотчас третий, немного подумав снова первый, второй, четвертый, второй, первый, снова первый, потом, видимо вспомнив про пятый звонил на него и орал часовому что тот долго подходит к трубке, а он, Потапенко, уже устал крутить рычаг.

Закончив обзвон он вызывал выводного, посмотрев на него отпускал, потом вскакивал и мчался через караулку за ним, но оказывался почему–то в сушилке, орал оттуда разводящего и требовал принести ему устав, после опять проверял чистоту сапог.

Построив весь личный состав включая отдыхающих исчезал вдруг на гауптвахте, долго разглядывал в глазки арестованных и внезапно отвлекшись начинал пересчитывать огнетушители сверяясь с описью. Распускал так и не проверенный личный состав, опять мчался к телефону, звонил в штаб узнать на месте ли боевое знамя, после, в совершенно неурочный час звонил с докладом дежурному по части. Между всей этой суматохой он не забывал о смене часовых, сбивчиво инструктировал заступающую смену, с каждой ходил на заряжание оружия и вместе с ними зачем–то заряжал и разряжал свой пистолет. Он то орал на всех, то называл сынками. Очутившись у боксерского мешка он начинал отрабатывать приемы и блоки, то подскакивая как павиан, то замирая на половине хода, как кошка. Вдруг он оказывался за столом и делал неразборчивые выписки из устава. Поминутно ходил мыть руки, подозрительно оглядывал углы, запретил смотреть телевизор, но разрешил никогда не имевшиеся в карауле шахматы.

***

Караул тихо одуревал от происходящего. Некоторые были посвящены в причины такого поведения начкара, некоторые, из числа молодых, не понимали в чем дело. Молодые суматошно носились по всему помещению, усердно вытирали несуществующую пыль, равняли по нитке мебель, чистили сапоги, подметали крыльцо и были уже вконец замотаны. Особенно доставалось с придирками рядовому Смирнову, который по какой–то путанице с листами нарядов залетел через сутки не в свой караул. Он уже четыре раза драил очко. Протер все стекла, перемыл всю посуду, высушил тряпки и теперь мыл пол.

Разводящий Серега Курманаев колебался. Его терзали воистину гамлетовские сомнения – подсыпать начкару еще одно колесо или терпеливо дожидаться когда того отпустит. У его тревоги были все основания. Постоянно ходящие с Потапенко в караул солдаты уже знали как примерно нужно от него гаситься, как под него подстраиваться, были готовы к его придиркам и, хотя и находились в тихом шоке от его преображения, но как–то интуитивно все равно выскальзывали из под раздачи. Кто–то больше, кто–то меньше, но все как–то приспосабливались.

Недотепа же Смирнов, до этого вообще не представлявший что такое из себя Потапенко, постоянно попадал под руку. На свою беду, помимо природной кротости, он обладал еще и редкостной исполнительностью. Он не мог возразить, не мог забить, не мог схалтурить. Все на свете попутавший Потапенко постоянно его напрягал, заставляя убираться то здесь, то там. Смирнов, уже отстоявший смену на посту, отлетал прибираясь бодрствующую смену и половину своей отдыхающей, когда должен был спать. Поздно заметивший это Курманаев, чуть не силой отправил его на топчан заставив взять в руки тряпку какого–то черпака. Черпак зло сверкнув

глазами на салобона все–таки стал убираться. Но до конца отдыхающей смены осталось только полчаса и невыспавшийся Смирнов вскоре опять отправился на пост.

Чуть поразмыслив Курманаев решил дожидаться, когда начкара отпустит. Для себя же он решил что в дальнейшем не стоит будить лихо, пока оно тихо и все оставшиеся таблетки спустил в очко.

3.

После отбоя, на втором этаже Школы, в казарме второй батареи собралась довольно многочисленная компания. С первого этажа подтянулись Тихон и Виталик, были все сержанты второго этажа и с десяток сержантов других батарей. Все собрались чтобы посмотреть видак.

На втором этаже помимо собственно казармы находился еще и штаб Школы. Кроме чисто административных помещений и оружейной там располагалась очень большая комната, именуемая по привычке красным уголком. На самом деле в ней находилась неплохая бильярдная с внушительных размеров бильярдным столом и телевизором. Слава Гаркач, старшина второй учебной батареи сумел подобрать ключи к кабинету начальника Школы и позаимствовать оттуда на ночь видеомагнитофон и несколько кассет со старыми советскими комедиями.

Вся компания, выставив возле окна на стрем дневального, расположилась в красном уголке. Несколько человек бросив подушки на бильярдный стол возлегли, подобно римским патрициям, остальные развалились на составленных в ряд табуретках. Начался просмотр, сопровождаемый дружным ржанием натренированных командами глоток.

После того как два фильма были отсмотрены, и пасть видеомагнитофона проглотила очередную кассету с приключениями Шурика, наступил настоящий расслабон. Кто–то уже кемарил, кто–то закурил прямо в бильярдной, пара человек, сорвав с сапог подковы разобрала какой–то вентилятор и мастерила кипятильник чтобы заварить в котелке чаю. Внезапно в дверном проеме появилось испуганное лицо дневального – товарищи сержанты, разрешите доложить, там начальник штаба части к казарме подходит. Компания недовольно зашумела – ты гонишь что ли мул, ты че заснул? Тебе приснилось? Какой, нахрен, начальник в полпятого утра? Это Железо пьяный шарашиться. Но на всякий случай выключили видик. В это время в запертую дверь забарабанили и сквозь полифонию казарменного храпа раздалось звонкое – «Дежурный по батарее, на выход».

Сержанты поняли, что оказались в ловушке.

В то время как дежурный, чуть помедлив возле якобы заевшего запора, докладывал Гоблину об отсутствии происшествий, наличии и расходе личного состава все сержанты уже находились в кроватях. Кто–то лежал в своих, кто–то в пустовавших. А некоторые и вовсе нырнули в койки к страшно перетрухавшим бойцам.

Гоблин прошелся по взлетке ища к чему бы придраться.

— Почему в казарме окна раскрыты, дежурный – спросил он вполголоса.

— Очень жарко, товарищ полковник, начальник школы распорядился спать при открытых окнах, чтобы гигиена, проветривание – на ходу сочинял сержант.

— Гигиена – это хорошо, молодец начальник школы – вслух размышлял Гоблин, заложив руки за спину, покачиваясь на носках и вытягивая как гусь шею. Внезапно его внимание привлекла полоска света, выбивающаяся из–за неплотно прикрытых дверей красного уголка.

— А почему свет горит в красном уголке, там кто–то есть?

— Никак нет, товарищ полковник.

Гоблин резко рванул на себя ручку двери. Взору его предстала странная картина – огромный бильярдный стол с разбросанными по нему подушками. В привычную картину мира начальника штаба это странное явление отказывалось умещаться. Он, с немым вопросом в водянистых, навыкате глазах изумленно воззрился на дежурного. Дежурный, не дожидаясь домыслов начштаба на ходу сочинял – это старшина подушки сушит, товарищ полковник, окна же открыты, дождь был, натекло. Вот старшина их тут на ночь и разложил.