Подсолнух
Шрифт:
Пока прапор о чем–то толковал с зав. складом, Серега разговорился с часовым. Между делом пожаловался ему на невыносимую уставщину, на постоянные караулы и вечные в них напряги с начкаром и проверяющими. Часовой, слыхом не слыхивавший про обязанности часового и прочую караульную муть посочувствовал его горю и подогнал горсть таблеток.
— Это – напутствовал часовой – со складов наших. Бери, не ссы. Если пару схаваешь, галюны пойдут летать–колотить! Так что на посту не хавай.
— Да ну – не поверил Серега – что это за колеса такие на военных складах, гонишь поди?
— Ну не надо, давай обратно – обиделся часовой – самому пригодятся. Но Серега не отдавал. Часовой, для приличия побухтев, продолжил рассказ.
—
Часовой разворачивал в своих фантазиях безумную картину наступления. Наблюдательному Курманаеву произнесенной речи хватило, чтобы понять, что таблетки на самом деле действуют, а инструкция не применять их на посту видимо делала исключение для самого рассказчика. Тот продолжал.
— И тут, бац, на мину наступаешь. Ноги нет, ясное дело. Яйца до земли висят. А товарищи твои прут в атаку, им не до тебя, летать–колотить. Им надо врага в бегство обратить, догнать его, в паштет его измельчить, значит, вражеских сисястых девок потрахать, три дня на разграбление города. – Курманаев убедился, что таблетки имеют очень даже позитивный эффект, и что часовой реально погнал.
— Ты это – обратился он к часовому – давай про таблетки рассказывай. Часовой обломался, но продолжил.
— Ну, короче не до тебя пацанам, они в наступлении. Ну, а тебе чего делать? Ну что ты обосрался — это вопрос решенный. Лежишь ты, значит, в чистом поле, осколки над тобой летают, пули воют, ногу вместе с сапогом за километр от линии фронта закинуло. Кровища хлещет фонтаном, говнище из–под тебя лавой растекается. Вобщем один сплошной облом, как в первый раз на бабе. И че делать?
— А чего делать? – озадачился ошарашенный и порядком пригруженный Курманаев.
— А вот тут–то эти колесики и сыграют добрую службу. Глотаешь ты пару таких колес и сразу вспоминаешь плакат из класса в учебке. Делаешь себе перевязку, культю жгутом перехватываешь, чтоб кровь не терять, бинтуешься, яйца в карман, пригодятся еще, а самое главное – таблетки блокируют болевые центры и нервные окончания. То есть тебе не больно и вообще все пофигу. Лежишь спокойно, не психуешь и дожидаешься, когда тебя сестрички из медсанбата на носилках вынесут.
— Ну а мне то чего. Предлагаешь колес съесть полкоробки и забить на службу что–ли до самого ДМБ – не унимался Серега. Часовой тяжело вздохнул.
— Вам видать там на самом деле уставом все мОзги повышибало. Я тебе и говорю – две схаваешь — и галюны! Одну схаваешь, кипятком запьешь, и срубает в сон как с пачки валерьянки. Растолки и подсыпь начкару в чай.
Глаза Курманаева хищно загорелись.
2.
Когда караулу принесли, в металлических термосах, ужин, тщательно размельченная таблетка перекочевала в кисель начкара.
Начальник караула – майор Потапенко являл собою яркий образец служаки–офицера, исполнительного, старательного и тупого. Имея, по выслуге, майорское звание он не продвинулся далеко в должности, не мог решать сложные системные вопросы, но азы службы усвоил хорошо. Его тупость и ретивость, желание буквально по пунктам следовать уставу, исполняя его вопреки логике и здравому смыслу были настоящим бичом для солдат. Потапенко не был садистом, он не испытывал наслаждения от того что делал. Но никогда и не рассуждал по поводу своих действий. Надо – значит надо. Так велит Устав. Должность он занимал скромную – был заместителем командира роты. Караул, вотчину молодых лейтенантов, считал обыкновенной военной лямкой, нисколько не помышляя о более приставших его званию нарядах. Когда ему присвоили звание майора, командир части был в крайнем
— Вы же сами подписали представление к 23 февраля?
— Мало я бумаг подписываю?! Смотри, майор, Потапенко этот будет на твоей совести.
Так и остался Потапенко в должности, на которой и капитан–то считает, что она ему давно маловата.
В караульном помещении при Потапенко царила хирургическая чистота, а в порядке несения службы жесточайший, незнакомый даже педантичным немцам регламент. Положения устава караульной службы соблюдались неукоснительно. Потап лично, вместе с разводящим проверял каждую смену, каждую печать на охраняемых складах, каждый подсумок каждого часового. Если обнаруживались там сигареты или иные запрещенные на посту вещи – заносил в журнал, не заботясь нисколько о том, был ли подчиненный из его роты, либо из чужого подразделения. Устав есть устав. Мог он пойти и ночью по постам, без разводящего и без фонаря, на окрик часового «стой, кто идет» спрятаться за какой — нибудь выступ, проверяя порядок действий, выдавая себя за нарушителя. Легко мог за это схлопотать пулю, но был уверен что так и стоит проверять бдительность на посту. Все, от солдата, до командира части ставили ему один диагноз – долбоеб.
Подсыпая в кисель Потапенко чудо–порошок сержант Курманаев лукаво ухмылялся, предвкушая удачный караул.
И зря. Видам караула на спокойное несение службы не суждено было исполниться. Попав в здоровый, не загаженный никакими стимуляторами организм (Потапенко не пил и не курил), снадобье произвело совершенно иной эффект. Потапенко не заснул.
Его тяга к порядку и выполнению предписаний устава также никуда не улетучилась, хотя и приняла несколько иные формы. Если раньше он нес службу как набравший ход скакун, уверенно и не разбирая дороги несшийся вперед, не замечавший препятствий, размеренно, в одном темпе переставляя ноги, все тело свое, всю работу мышц пустив в бег, то теперь он вел себя как молодой жеребец.
Животное выпущенное на весеннюю травку, напоенное росой и пьяненное свежим воздухом, удивленно и радостно открывает новые возможности своего тела – оно внезапно взбрыкивает, прыгает козленком, вдруг отскакивет на манер африканской газели резко в бок, потом припадает на передние ноги. Его то восхищает полет бабочки, и оно пускается за ней вдогонку, пытаясь повторить причудливый танец насекомого, то его пугает прожужжавший над ухом шмель и оно начинет носиться полукругами, внезапно останавливаясь и увлекаясь колыханием травы. И, стремглав сорвавшись мчится вдруг, раздув грудь на встречный ветер словно предлагая ему помериться силою в бесшабашной схватке. Опять потом замирает и напряженно стрижет ушами. В секунду взрывается и вертится вокруг себя, пытаясь достать зубами хвост. После валится на траву и ужаленное пронзившей мыщцу судорогой вскакивает в дыбы, ржёт, опрокидывается, опять вскакивает, лягается задними ногами и вдруг начинает смиренно есть травку.
Буйная, неисчерпаемая энергия животного ищет выход в физических упражнениях, тело его пытается подчинить эту силу себе и в этом противоборстве рождается совершенство красивейшего создания природы.
Применительно же к венцу творенья Потапенко, новое нечто подействовало скорее не на физические свойства, а на мозговую деятельность. И начало причудливо влиять на заложенные стереотипы, странным образом ослабляя одни, усиляя другие, резко потом все смешивая, меняя местами, создавая новые пропорции.