Подруги
Шрифт:
Ей стало страшно, захотелось выключить репродуктор, но она замерла перед ним с поднятой рукой. Оркестр заиграл реквием. Он притих. Он говорил шопотом скрипок о великой, неутешной скорби. У Зон выступили на глазах слезы. Ей представились люди, молодые, светлые, что шли, что летели навстречу смерти, глядя ей прямо в глаза. Их нет больше. И ее Артема тоже нет. Осталась вот эта музыка — скорбная, прекрасная музыка…
Она в изнеможении опустилась на стул. Слезы лились но лицу. Она слышала, как рыдает фагот, и не замечала своих слез. Она плакала впервые за эти страшные, тяжкие полгода. И когда в оркестре
Так она и уснула в слезах, у стола, уронив на пол димкину рубашонку.
ПАРТБИЛЕТ
Большевики — народ, который умеет бороться, не щадя своей жизни.
В сумерки лесом на лыжах Артем возвращался из политотдела в свою часть. Было так тихо, что близость фронта казалась неправдоподобной, и воспоминание о вчерашнем бое удивляло его. Думалось, настал выходной день, и он бродит, как бывало, по знакомому загородному парку, разыскивая умчавшуюся куда-то жену. Сейчас она вынырнет к нему навстречу, вон из-за того поворота, разрумянившаяся, с синими до черноты глазами, в пламенно-красном костюме. Он поспешит к ней, обнимет с ходу, расцелует на морозе. Медленно, рядом, усталые и счастливые, побредут они домой…
Артем, хмурясь, старался отогнать эти воспоминания. Настороженно вглядываясь в кусты, он нащупывал время от времени кобуру у пояса. Ни лес молчал, небо молчало, и воспоминания вновь овладевали им. Вспомнился тот страшный день, когда товарищ, которого он встретил в штабе, рассказал о гибели его семьи, о том, как он хотел увезти с собой Зою и ребят, но кругом все горело, и к дому невозможно было приблизиться. Там погибло много народу…
Пошатываясь, точно пьяный, ушел Артем в лес. Он споткнулся в темноте о какой-то пенек и раскроил себе лоб. Сутки провалялся без сознания. Его хотели отправить в госпиталь, но он удрал в свою часть. Ребята из танка стали с тех пор самыми близкими людьми.
Вот и сегодня они встречали его у околицы.
Они стояли втроем, в обнимку, на синем снегу, чисто выбритые, румяные. Он приметил их, когда спускался с горы, и нахмурился. У него была такая привычка, — хмуриться, когда сердце улыбалось.
«Ишь, мальчишки, — с любовью подумал Артем, — какие нарядные…»
Командиру их экипажа, рослому, молчаливому сибиряку, Васе Кучумову было 23 года. Механик-водитель Миша Туркин, смуглый, с белыми волосами, колхозный тракторист; башенный стрелок Роман Островов, шахматист и философ, — были еще моложе. Все они гордились, что в их экипаже, вместе с ними воюет такой опытный, повидавший виды человек, как радист лейтенант Тарасенко.
Вот уже сколько месяцев носились они вчетвером по полям сражения в стальном брюхе своей послушной машины. Сколько раз вставала перед ними смерть — неумолимая, цепкая. А они либо хитростью увертывались, либо напролом шли, кромсали гусеницами ее старинную, выщербленную от долгого употребления косу.
…На фронте говорят так: если у тебя есть возможность поспать, не теряй ни одной минуты, ложись и спи до тех пор,
В землянке было жарко натоплено. Миша чудесно испек на огне картошку.
Роман затянул любимую свою песню о бродяге, что брел с Камчатки через Сибирь. Остальные тихо подтягивали.
— А что, ребята, — оборвал вдруг Роман свою песню, — неужели есть где-то на свете большие юрода, большие дома, с кроватями, диванами и прочей чертовщиной, с чистыми простынями, с подушками, театры есть, нарядные женщины, а?
— А то как же! — ухмыльнулся Артем и задумался.
— Народ, а народ… — негромко сказал Миша Туркин и потеребил по привычке свой белый чуб. — А знаете, какое нам завтра дело предстоит? Скажите ваше слово, сыны комсомола!
— А на что оно, слово! — мечтательно отозвался Роман. Он сидел у печки, озаренный неярким пламенем. — Вот пойдем в дело, там скажем свое слово. Так военным людям полагается?
Артем молча обнял Романа за плечи.
…И вот мчит их огромная машина через воля и овраги, лесом и деревней, застывшей рекой и реденькой береговой рощей. Промчали большое, выгоревшее село. Танк остановился: у обгорелого сруба стояла виселица, — тонкая девичья фигурка в клетчатом платье, с опущенными плечами, светлыми косами качалась на ветру. Девушка смотрела на танкистов зелеными, смелыми и страдальческими, застывшими глазами. Ее маленькие ноги были покрыты язвами.
— Она не сдалась, — сказал Миша, ни к кому не обращаясь.
Они ворвались в городок неожиданными, страшными для врага гостями. В панике, полуодетые, метались немцы по улицам. А танк бил из пушки, из пулемета, давил их гусеницами — разъяренный, умный и ловкий.
Когда немцы немного опомнились, Кучумов был уже на окраине города. Танк поднимался в гору, к лесу. И тут его настиг удар противотанкового орудия. Туркин громко выругался, причем услышал свои крепкие слова лишь он сам. Машина стала.
Осмотрев мотор, Туркин облегченно вздохнул — повреждение можно было быстро исправить. В это время бронебойный снаряд зажег танк. Стукнувшись обо что-то головой, Миша бросился наверх. Командир перевязывал радиста. Гимнастерка и полушубок Артема лежали у него под головой. Глаза его были платно закрыты. Роман прильнул к пулемету, посылая очередь за очередью, он не подпускал врага к танку.
— Выноси раненого! — приказал Василий Роману. Сам он бросился к орудию и зарядил разрывным…
Гибнущий танк продолжал методично, спокойно уничтожать врага.
Островов, трудно дыша, вытащил из машины тяжелого Артема и медленно двинулся к лесу, неся на спине покрытого полушубком друга.
— Им погибать, а мне уйти, — горестно бормотал он. Но он исполнял приказ командира. Он пошел быстрее, с трудом пробираясь по слежавшемуся снегу. Вдруг Артем, застонав, рванулся и соскользнул со спины товарища.
Пули цокали о стволы, охали где-то невдалеке умирающие немцы, глянцевый снег отражал пламя горящего танка.