Подруги

Марголис Сара

Комиссар с интересом читал «Письма с Урала», которые печатались вот уже в нескольких номерах за подписью К. Волк. Ему нравился смелый, своеобразным стиль этих очерков: они рассказывали об интересных людях и интересных делах. Сегодняшний очерк назывался «Женщины делают оружие». Комиссар был человеком спокойным, уравновешенным. Он почти не умел восторгаться, но бесхитростный рассказ Киры о наших скромных героинях глубоко его тронул.

«О таких песни надо складывать», — подумал комиссар. Ему захотелось увидеть лица

этих женщин, пожать их ловкие, натруженные руки.

Он стал просматривать помещенные в номере фотографии и довольно улыбнулся, когда прочел под одним из снимков фамилии героинь кириного очерка. Потом улыбка сменилась выражением озабоченности. Где он видел эту большеглазую женщину? Комиссар нахмурился — обязательно надо вспомнить. Обязательно. Почему? Он еще не знал, почему, он это только чувствовал. Он смотрел да снимок и вспоминал, вспоминал до тех пор, пока не представился ему вдруг обгорелый партийный билет радиста Тарасенко.

Из госпиталя комиссару писали, что состояние у отсекра танкистов все еще тяжелое. Он очень ослаб после кровопотери, сильно страдает от ожогов…

— Она! — хлопнул комиссар ладонью по газете. — Разве не ее карточка была у Тарасенко под бинтами? Зоя? Верно, Зоя! Артем называл как-то ее фамилию. Комиссар припоминал такую фразу, сказавшую однажды Артемом: «Ее фамилия была Лобачева»… Но не только была, а осталась! — Осталась, осталась! — поднялся с табурета комиссар. Какое счастье рассказать об этом товарищу: жена, мол, жива, и сынишка жив. Ты теперь скорее поправляйся!

Артем лежал в прифронтовом эвакогоспитале. На самолете можно было обернуться в один день, и комиссар решил, что он сам будет разговаривать с Тарасенко. Человек уже больше полугода считает свою семью погибшей. А сегодня!..

Комиссар — он был один в блиндаже — натягивал полушубок, пристегивал к поясу кобуру и неумело приплясывал по досчатому полу. Командир ни за чтоб не поверил, что его молчаливый, суровый комиссар умеет так бурно проявлять свои чувства.

Часа через два комиссар прилетел в прифронтовой город, где лежал в госпитале уже не умирающий, но еще не выздоравливающий, ко всему равнодушный Артем. Равнодушие это тревожило врачей куда больше, чем рана и ожоги больного.

Комиссар рассказал начальнику госпиталя и врачу, что лечила Артема, о своем открытии.

— Как бы его подготовить? — озабоченно опрашивал он. — Чтобы не очень испугался, то-есть не очень обрадовался. Ну, вы, конечно, понимаете…

Врач, немолодая, но миловидная женщина, была счастлива не меньше, чем комиссар.

— О, никакой подготовки. Именно это и нужно — сильное потрясение. Пусть он даже потеряет сознание. Хорошо, если б он заплакал. Это будет такая встряска! Ну, теперь мы поставим его на ноги, честное слово. У меня прямо праздник сегодня. Товарищ комиссар, я вас, кажется, поцелую от радости…

Артем лежал с

забинтованным лицом, забинтованными руками. Глаза его, чудом уцелевшие, но совсем не похожие на прежние, сверкающие, пытливые, были полузакрыты. Он все же немного обрадовался комиссару и попытался улыбнуться опаленными губами.

— Новости привез? Ну-ка… — и снова равнодушно опустил веки.

Комиссар сел у изголовья больного.

— Как была фамилия твоей жены? — в упор спросил он. Губы у больного чуть дрогнули. Но он молчал.

— Лобачева?

Артем раскрыл глаза, оглядел комиссара.

— Ну, Лобачева…

— А где у тебя ее карточка?

— Вот еще привязался, — устало сказал Артем. — В тумбочке поищи…

Женщина-врач глаз не спускала с забинтованного лица. Она увидела, как в глазах больного замерцали чуть заметные огоньки.

— Артемыч! — сказал комиссар и взял в свою руку его, забинтованную. — Она жива, и Димка жив.

— Еще ничего не придумал? — вяло ответил больной. — Лекарств, что ли, нехватает, чудесами теперь лечат?

— Дурень ты! — разозлился комиссар. — Раз говорю — верь! Понял? Вот газета. Видишь? Она. Я и то узнал, карточку вспомнил. И очерк тут есть. Автор — К. Волк. Хочешь, прочтем? Да не закрывай же ты глаз!

— Камфору, — сказала женщина-врач рыжеглазой сестре. — Он сейчас не слышит, товарищ комиссар. Нет-нет, не беспокойтесь, это скоро пройдет. Вы все сделали, как надо. Очень хорошо.

…Вечером Артем потребовал к себе врача. До этого он заставил рыжеглазую сестру раз пять перечесть ему очерк. Потом стал атаковать врача вопросами.

— А я очень буду теперь страшный? А я обязательно выздоровею? А если жена приедет, ее ко мне пустят?

Потом он продиктовал письма для Киры и Зои. Их отправили на адрес редакции.

Прежде Артем переносил перевязки без единого звука. Теперь ом стал постанывать, тихонько поохивать.

— Пожалуйста, осторожнее, — просил он врача, — не очень уж уродуйте, а то никто не узнает.

…Когда почтальон принес Зое конверт, где почерком Киры была написана ее фамилия, она мыла на кухне Димку. Наскоро обтерев мыльные руки, Зоя распечатала конверт, поднесла письмо к глазам и бледная, — Димка никогда не видел маму такой бледной, — облокотилась о плиту. Она стояла молча с закрытыми глазами. Димка испугался и закричал:

— Мамочка, мама! Папа умер, да? Папу убили?

Зоя крепко прижала к себе мокрое димкино тельце.

— Папка нашелся. — прошептала она.

Димка так прыгал в своем корыте, что оно в конце концов перевернулось, вода пролилась, и Зоя совершенно вымокла. Прибежавшие на шум соседки испуганно остановились в дверях. Зоя, в мокрых туфлях, мокром платье, кружилась вокруг перевернутого корыта с голым Димкой в руках.

— Письмо, — смеясь, крикнула она, — от Артема письмо!