Подари мне себя
Шрифт:
— Привет, — даже мой голос звучал бесцветно, был мёртвым и равнодушным.
— Привет, — ответила с запинкой Лена.
— Ты не знаешь, Шестинский у себя?
Разговаривать о моём внешнем виде мне не хотелось, поэтому я сразу же перевела тему на то, что сейчас мне нужно сделать в первую очередь.
— Да. Пришёл ещё минут двадцать назад. Но вот его внешний вид, впрочем, как и у тебя, оставляет желать лучшего. Всё его лицо в синяках и ссадинах. Губа разбита и, похоже, нос тоже. Дрался, что ли, с кем-то? А что
Я махнула на неё рукой. Рассказывать о вчерашнем происшествии мне не хотелось. Не хватало ещё слухов по всему отделению. И надеюсь, зав того же мнения.
— Просто не выспалась. Он у себя?
— Да. Как пришёл, так и не выходил больше, — всё так же удивлённо и внимательно смотрела на меня. Понимала, что моим словам она не поверила, но мне всё равно.
— Хорошо. Я пойду, зайду к нему.
И, больше ничего не сказав, двинулась в сторону кабинета начальника, чтобы поскорее поговорить и понять, что же он от меня хочет. Ему что-то нужно — в этом у меня нет никакого сомнения.
С каждым шагом в направлении кабинета Германа Витальевича во мне всё увереннее росло предчувствие скорых неприятностей. Я сжималась, а сердце было не на месте. Я ожидала чего-то плохого.
И оно случилось.
Стоило только зайти в кабинет мужчины, как меня окатили ненавидящим, прожигающим насквозь взглядом, казалось, если бы взглядом можно было убивать, то я бы уже давно была мертва.
Я сразу же обратила внимание на его лицо, которое было даже хуже, чем мне рассказала Лена. И я даже не думала, что всё настолько плохо. Всё же рука у Егора довольно-таки тяжёлая. Но в глубине души я даже рада была этому.
Несмотря на то, что он мой начальник, он заслужил всё то, что с ним сделал Свободин. И я ему за это благодарна.
Но я боялась. Моё тело задрожало, а по коже прошлись неприятные мурашки. Я попыталась скрыть это, чтобы он не видел, что вселяет в меня страх. Что он мне неприятен стал ещё больше после вчерашнего происшествия. Тяжело вздохнула и сделала шаг вперёд, желая побыстрее всё узнать и уйти отсюда.
— Доброе утро, Герман Витальевич. Вы хотели меня видеть?
— Да, Ярославская. Я хотел тебя видеть. Я хотел бы поговорить о вчерашнем инциденте.
Моё сердце замерло, ожидая плохого. Того, чего я так боялась — проблем у Егора. Потому что Шестинский не тот человек, который забудет такое. Не тогда, когда ему разукрасили лицо во все цвета радуги и подправили нос.
— У меня к тебе предложение, — я замерла, а глаза зава сверкнули недобрым блеском. На губах появилась неприятная ухмылка. — Ты же не хочешь, чтобы у твоего гонщика были проблемы? — моё сердце упало вниз. — Так вот, ты остаёшься у нас в клинике в привычном режиме работы, с таким же графиком, как и прежде. А я… — замолчал, а у меня вместе с этим остановилось сердце. — А я не буду писать заявление на Свободина в полицию за избиение.
Сердце
И сейчас Шестинский шантажирует меня тем, чтобы я не уходила из клиники, а он в ответ не будет писать на Егора заявление, репутация которого полетит ко дну.
Этого я просто не могу допустить. Потому что знаю, что значат для него гонки и как он их любит. Это ведь не просто чтобы заработать много денег, а страсть, в которую он погружается, стоит только сесть за руль.
Я видела это вчера: несмотря на то, что он был слишком зол, управляя этим спортивным монстром, он будто успокаивался, хоть и не до конца.
И если я сейчас не соглашусь, то его карьера может полететь к чертям. И всё это из-за меня. Я просто не могу этого допустить. Поэтому как бы мне после всей этой ситуации и шантажа для полной картины ни хотелось уйти, сейчас я должна согласиться на его условия.
Вобрав побольше воздуха в лёгкие, выпалила:
— Хорошо. Я согласна, Герман Витальевич. А теперь я могу идти работать?
На его губах проскользнула еле уловимая ядовитая, довольная улыбка. Будто он знал, что я соглашусь. Знал, что я не смогу причинить вред Егору, его карьере, которая пойдет насмарку из-за меня. Я буду виной тому.
Но быстро все его эмоции скрылись, и передо мной предстал серьёзный, строгий мужчина.
— Да. Ты можешь идти, Ярославская.
Я кивнула и развернулась, сделала шаг к выходу из кабинета, но потом застыла. Повернула голову в сторону зава и открыла рот, чтобы спросить то, что никак не укладывалось у меня в голове:
— А как же Крылова? Её же неделю не будет. Кто-то должен за неё выходить. Нам уже Нина Михайловна распределила график.
— По этому поводу можешь не беспокоиться. Дарья выйдет послезавтра. А завтра есть кому выходить. А Нина Михайловна чуть позже всё скажет. Можешь идти.
Я кивнула, но в голове до сих пор не укладывалось — почему всё так? Даша брала неделю выходных, а теперь, получается, всего на три дня. Странно это всё.
Я пыталась найти ниточку и потянуть за неё, но у меня никак не получалось поймать её. От меня постоянно что-то ускользало.
Я брела по коридору клиники, перебирая свои мысли, ища то самое, как вдруг в кого-то врезалась. С губ сорвался приглушённый вскрик.
— Ой. Простите, — подняла голову вверх. — Нина Михайловна, доброе утро, — улыбнулась, хоть и улыбка эта была вымученной.
Меня терзали страхи, мучения и боль, которую я чувствовала до сих пор. Она никуда не уходила. А стоило только подумать о причине этой боли, как она стократ возрастала и терзала ещё сильнее. Но показывать я этого никому не желала.