Под Прикрытием

Адам Карина

Я сжала кулаки, злясь на себя, на него, на всю эту глупую ситуацию.

— Я не хотела, чтобы вы… из-за меня…

— Всё нормально, — снова усмехнулся он. Но теперь в этой усмешке не было ни легкости, ни настоящей злости — одна лишь усталость.

— Мы решили вопрос по-мужски. Даже пожали друг другу руки. Как у вас там говорится… мир, дружба, жвачка?

Он отвёл взгляд и будто бы на секунду погрузился куда-то внутрь себя.

А у меня вдруг перехватило дыхание.

Потому

что несмотря на все его шутки и фразы с подколом — он дрался.

Из-за меня.

— Саша, зачем ты здесь? — вдруг прямо спросил он.

Без намёков. Без подколов. Просто в лоб.

— Я волновалась, — вырвалось у меня прежде, чем я успела обдумать, как это прозвучало.

— В смысле… ты подрался. Из-за меня. И у тебя… — я запнулась, глядя на его губу. — У тебя же она даже не обработана.

— Ну и что? — пожал он плечами. — Синяк — не конец света.

— Леон, ты что, с ума сошёл? А если шрам останется? Ты хоть в медпункт ходил?

Он приподнял бровь, будто ему стало весело от самой мысли об этом.

— Зачем? Это же просто губа. С девушками теперь будет интереснее знакомиться. Типа, «привет, хочешь знать, откуда у меня этот шрам?»

— О, боже, — закатила я глаза. — Где у тебя аптечка?

Он мотнул головой в сторону комода:

— В правой задвижке.

Я подошла, достала белую пластиковую коробочку и вернулась обратно. Присела на край кровати.

Он не шелохнулся.

Открыла аптечку, нащупала перекись, ватку.

— Можно я… обработаю?

Он чуть приподнял бровь, лениво, но с интересом.

Потом медленно кивнул:

— Доверяю тебе своё лицо. Так что смотри, Шурочка… если останется шрам — ты будешь за него отвечать.

Я взяла ватный диск, налила на него перекись и, поднеся к его лицу, вдруг замерла.

Он смотрел на меня снизу вверх, не двигаясь, позволяя поднести руку ближе.

Слишком близко.

— Сейчас щипать будет, — пробормотала я, больше чтобы себя предупредить, чем его.

— Не бойся, я выживу, — хмыкнул он. — По крайней мере, попытаюсь не закричать как девчонка.

Я осторожно коснулась ватой его губы. Он даже не вздрогнул. Только слегка сжал челюсть.

Перекись зашипела, и в этом звуке была почти интимная тишина.

Моя ладонь непроизвольно легла ему на щёку — чтобы зафиксировать, чтобы не дрожать, чтобы не показать, как дрожу.

Кожа под пальцами была тёплая. Немного шероховатая от щетины. Живая. Настоящая.

А я… я почти перестала дышать.

Он не отстранился.

Просто смотрел. В упор.

Словно изучал. Словно впервые видел.

Словно в эту секунду хотел сказать что-то важное… но не знал — стоит ли.

— Вот, — тихо сказала я, убирая руку. —

Готово.

— И всё? — хрипло выдохнул он. — Уже уходишь? Даже не поставишь «пластырь поцелуем»?

Я резко подняла глаза. Он улыбался — но взгляд был странно серьёзным.

Он секунду посмотрел на меня — и вдруг расхохотался.

Громко, искренне, с тем самым хрипловатым оттенком, от которого почему-то всегда пробегал мурашковый холодок по коже.

— Я пошутил, расслабься, — сказал он, вытирая угол глаза. — Постой… Или ты и вправду думала?

Я почувствовала, как в лицо хлынула краска.

— Нет, конечно! — фыркнула я, отворачиваясь. — Просто… ты выглядел слишком серьёзным.

— Так это ты виновата. С таким выражением лица любой поверит, что ты готова дать первую помощь с особым бонусом.

— Ты идиот, — пробормотала я, уткнувшись в аптечку, будто там был выход из неловкости.

Вата. Перекись. Лейкопластырь. Только бы не смотреть ему в глаза.

— А ты всё ещё носишь мою толстовку, — заметил он чуть тише, мягко, уже без насмешки.

Я замерла.

— Ну… я думала, ты напишешь. И верну, — пробормотала я, чувствуя, как щёки жгут сильнее.

Он не ответил сразу. Лишь спустя пару секунд сказал негромко:

— Не спеши возвращать.

— Что? — переспросила я, думая, что ослышалась.

Он медленно повернул ко мне голову, в голосе было что-то новое — усталое, но будто… решившееся.

— Эти два дня я много думал, — сказал он. — И хотел тебя отпустить. Честно.

Моё сердце снова дёрнулось, но теперь уже вниз, будто меня столкнули с высоты.

— Но раз уж ты сама пришла…

— То что? — прошептала я.

Он чуть склонил голову и усмехнулся, так, как только он умел — дерзко, нагло, с оттенком того самого Леона, которого я знала.

— То продолжаем в прежнем режиме, — лениво бросил он. — С Егором всё утрясли, так что утром жду тебя с кофе. Не пролей ни капли. И запомни — я пью без сахара, но с идеальной подачей.

— Ты это сейчас серьёзно?

— Ага, — пожал он плечами, как будто речь шла о погоде, а не о моём эмоциональном коллапсе.

— Какой же ты! — вспыхнула я, не выдержав. И, не сдержавшись, прижала вату с перекисью к его губе с такой силой, что он тут же зашипел:

— Ай! Тихо, ведьма! Оно жжётся!

— Вот и отлично, — буркнула я, упрямо продолжая держать. — Это тебе за кофе. И за “прежний режим”.

Он хмыкнул, сдерживая смех:

— Ага. Всё ясно. Началось. Вернулась — и снова мучаешь.

Я стиснула зубы, борясь с улыбкой.

— А ты думал, будет легко?

Он посмотрел на меня долго. Глубоко. И немного тише сказал: