Под небесами
Шрифт:
Я рассказывал богине, что живу на свете втуне, что никем не понят ныне, что избит был накануне, что опять пойду бродяжить, в кровь сбивать босые ноги, что я всех люблю, и даже что распнут меня в итоге.
А она смотрела в душу и ни в чём не упрекала.
Даже в маленькую лужу смотрит небо с облаками.
4. Иуда
Слыть умудрённым. А быть молодым. Знать: доброта - только на руку злым; правы лишь те, кто силён и суров; зряшна толпу веселящая кровь.
С горькой усмешкой на узких устах слушать
Слушать и чувствовать (по сердцу дрожь!): "Хоть и святая, а всё-таки ложь!" С неба ли? с нивы? из тины пруда? Бога ли? чёрта ли?
– шёпот: "Предааай!.." Сердца ли? ветра ли?
– глас в тишине: "Страшно презренье? Смиренье страшней!"
Тайно предать. И со стражей - назад. Руки вязать. И, связавши - лобзать. И - напоказ!
– возмущеньем пылать: "Как нерешителен Понтий Пилат!" В зной затеряться у пыльной тропы атомом алчущей крови толпы и на распятие долго смотреть, и умирать с Ним.
И не умереть. Жить. До седин. Равнодуша свой взор, видеть при свете пожаров и зорь: бьют, распинают и жгут на кострах правые - слабых. Во славу Христа.
5. Возвращение блудного сына
Готов к закланию телец, и плачет мать, и рад отец, и братец - хмур, но тоже рад... А пыль дорог, а боль утрат всё улеглось. И вот он, дом, и сад, и куры под окном: гребут песок, клюют зерно. Летать им - Богом не дано.
6.
И всё же, есть какая-то напрасность в единоборстве с собственной судьбой. Всего ценнее в этой жизни праздность, а вовсе не победа над собой,
не злой восторг отчаянного счастья сражаться, переделывая мир, за право ежедневно возвращаться в мирки своих ветшающих квартир.
Как ветер возвращается на круги своя, так я вернусь к началу дней и уроню натруженные руки на бёдра верной спутницы моей.
7.
Он вернётся, чистый и негордый, Он сумеет, всех за всё простив, разбивая судьбы, но не морды, по крови, как посуху, пройти.
8.
Какая ни судьба, а всё-таки моя. Не приплюсуешь "если бы" к итогу. Я сам себе истец, ответчик и судья. Претензий нет ни к Родине, ни к Богу.
История КПСС (Три не вполне усвоенных урока)
1.
Словно роза из навоза, из простого батрака председателем колхоза стал мой дедушка Лука.
Не речистый, не плечистый, сеял в срок и в срок сдавал. О вредителях-троцкистах с возмущением читал.
Жил-служил не за награды, не карабкался в верха. Прискакал в район за правдой, когда взяли пастуха:
"Вы его, мол, отпустите, мол, за что ему расстрел? Никакой он не вредитель! Это - я не досмотрел..."
Дед был на год старше века, прожил 38 лет. Спас от смерти человека и узнал, что правды нет.
Уводили
Врал жене: "Ошибка где-то! Не держи, Явдоха, зла..." В сентябре не стало деда. Мама в первый класс пошла.
2.
Мой отец, при карабине, при патронах боевых, до утра сидел в машине, как и тысячи других,
рядовых, двадцатилетних тех, которыми сильна наша лучшая на свете пролетарская страна...
Он не знает и поныне (узнавать не захотел): за кого сидел в машине? супротив кого сидел?
Их подняли по тревоге всю спортроту МВД. Падал снег, и мёрзли ноги, и хотелось по нужде.
Мысли вяло возникали, за бортом редела мгла. Три обоймы намекали на серьёзные дела.
Жал сапог, обутый в спешке, жали складки под ремнём... Не понадобились пешки: кто-то сделал ход конём.
В семь утра, как все, в каптёрке папа три обоймы сдал. На кремлёвские разборки, слава Богу, не попал.
Длился год полсотни третий двадцать третий для отца. Маму он ещё не встретил. Я ещё не родился.
3.
И опять кончалось лето (91-й год). И опять решалось где-то, кто куда нас поведёт.
Пробивались сквозь балеты обращения к стране. В клочья рвались партбилеты и кукожились в огне.
Снова что-то в новом зале затевалось на века. Нас опять куда-то звали, и опять - с броневика.
В боевой кипучей буче вырастал вопрос ребром: "Где ты был во время путча?" Дома. Я люблю свой дом.
Я наклеивал обои. Красной книжицы не рвал. До сих пор она со мною, чтобы я не забывал,
как в партийное болото с молодым восторгом лез, как позировал для фото на билет КПСС...
Кто познает, тот не судит. Вот живу и познаю краткий курс обычных судеб: папы, дедушки, свою.
В начале было Слово
1.
А Слово нам было - от Бога, и были богами для нас весёлое слово "тревога", высокое слово "приказ",
тревожное слово "граница", надёжное слово "чека". И были восторженны лица, и слёзы текли по щекам.
Наш Бог, простирающий руку, нам светлую истину дал. Мы верили свято в науку, которую Он основал,
мы шли по неторным дорогам и били врага наповал, мы были чисты перед Богом и пели простые слова.
Нам встречные ветры свистели, что в нашем движении - суть. Мы были. Сражались и пели. Мы шли и торили наш путь.
Достигли успехов, и даже кружилась от них голова... По чьей же вине и когда же безбожными стали слова?
2.
Слово слишком долго было Богом. Вера превратилась в ритуал. Если говорил высоким слогом, значит, врал.
Разум наш кипел от возмущенья, вспенивая Слово на волне. Нет непобедимого ученья, нет и побеждённого вполне.