Поцелуев мост
Шрифт:
– Видно, у нее уже сил не было дать тебе образование? Она давно умерла?
– Да, времени уже порядком прошло. А что до образования, то бабушку мне упрекнуть не в чем. Я был сам крайне неспособный до учебы. Зубрить не желал, задачи решать не получалось, еле восьмилетку окончил. Правда, читал я всегда много. У бабушки уйма книг сохранилась, хотя часть она в блокаду сожгла. Весь Вольтер, Дюма, Стивенсон, ну и другие на мою долю остались.
– Ты бы мог на гуманитарном факультете учиться.
Наверное. Только без аттестата туда хода нет, да и бабушке надо было помогать. Она, бедняжка, до последнего дня, уже на пенсии была, все подрабатывала: ноты переписывала.
– А потом?
– Немного поработал на фабрике по изготовлению пианино, от армии отсрочку дали ввиду того, что я один у старенькой бабушки. Только недолго я той отсрочкой пользовался. Бабушка умерла, и меня сразу забрили.
– В армии трудно пришлось?
– Не то слово. Мне барабанные перепонки там и отбили, так что я на одно ухо почти оглох. И знаешь, никому не говорил, а тебе… Нет, и тебе не скажу. Одним словом, довели меня до того, что едва не повесился на ремне. Хорошо, капитан вошел, вовремя из петли вынул. Думаю, этого капитана Бог послал, никак он не должен был там оказаться. Одним словом, я ему до гроба обязан, что от смертного греха меня спас. Я ему раньше всегда на день ангела открытки посылал, но умер он года два тому назад. Я, когда вечернее правило исполняю, молитву об усопших произношу, его имя сразу за бабушкиным повторяю. Крепче, чем «Отче наш» и «Богородицу», затвердил.
– Ты после армии в Бога уверовал?
Можно и так сказать. В детстве сомнения меня одолевали. Бабушка пыталась наставить на Божий путь, а в школе учителя другое говорили. Так и рос увальнем, «ни рыба ни мясо» – одноклассники так дразнили. Да и сама бабушка в Боге к концу жизни разочаровалась, потому что ее единственного сына от тюрьмы не спас. Считала себя грешницей. И мы с тобой сегодня грех совершили. Но как иначе взрослым людям узнать друг друга? Ты не думай, что для меня это привычное дело. Я уже три года от плотских утех воздерживался.
– Я тоже давно как монашенка живу.
Когда я вернулась, Рената еще не спала, хотя уже и разложила диван для сна. Она деликатно промолчала, не задав мне ни единого вопроса, но мне самой хотелось поделиться с ней своим счастьем:
– Ренатка, сегодня я возродилась как женщина!
Она молча ждала продолжения… но не дождалась.
– А мне тут было очень грустно, Лена. Я живу у тебя как в золотой клетке.
– Ренаточка! Дверцы этой клетки распахнуты настежь. Но я прошу тебя, не торопись. Поживи у меня еще немного, хотя бы до весны. Сейчас у тебя в доме с дровами да печкой замучаешься.
– Спасибо, Лена. Я сама не знаю, чего хочу. Беспокойно у меня на сердце.
Зато я, впервые за последние месяцы, чувствовала себя почти счастливой.
Глава 8
В то время как жизнь в галерее шла спокойно, у нормалистов наступили горячие деньки.
В эти предвыборные недели соседство с нормалистами принесло нам немало проблем. Многочисленные паломники, иначе не назовешь толпы людей, приходящих ежедневно в штаб нормалистов, заглядывали и в нашу галерею. Часто им не нравились вывешенные на стенах эскизы Шиманского, и они фломастерами чиркали прямо на них ругательства. Я предложила Гальчику на время закрыть галерею, но она пожала плечами. Мол, ничего ценного у нас сейчас в зале нет, а эти картинки все равно скоро снимем, когда организуем настоящую выставку. Тут же она, смущаясь, поведала, что обещала предоставить Коровцу наше помещение на три дня для какого-то мероприятия.
– Зачем? И во что они превратят наш зал, когда соберутся все вместе, если гадят даже поодиночке?
– Толик гарантирует порядок.
– Ой, Гальчик, не пойму, ты где работаешь, у Толика или у меня? Похоже, интересы галереи совсем перестали тебя волновать.
– Ну, Елена! С соседями надо дружить.
Для меня уже стало очевидно, что настоящей дружбы с нормалистами не получится. Их самовольство с нашей скульптурой, вандальское поведение отдельных посетителей в нашем зале, да и лозунги, с которыми шел на выборы Анатолий, – все вызывало внутренний протест. Коровец резко критиковал всех, кто не с ними, и призывал разделаться с инакомыслящими простым способом – чуть ли не казнить на лобном месте, как в Средние века. Однако под нажимом Гальчика я разрешила провести собрание нормалистов в нашем зале.
Я волновалась за сохранность тех немногих экспонатов, которые еще оставались нетронутыми. Потому с утра я, Гальчик, Рената и присланный на подмогу Матвей убирали все, что можно убрать. Затем Матвей собрал стулья из всех помещений наших двух офисов и расставил их рядами в зале. Часть зала, превращенную условно в сцену, оснастил микрофоном и развесил портреты политических лидеров, под чьими лозунгами шел отряд Толика.
Во всей этой суете меня удивил телефонный звонок. Звонила Татьяна. Она хотела уточнить, что за мероприятие сегодня проводится нормалистами по нашему адресу. Листовка, которую ей всучили у метро, обещала золотые горы всем, кто придет на собрание. Как говорится: «Пиво членам профсоюза!» Я сказала, что не вникала в подробности, однако слышала, что на первом этаже, кажется, будет открыт бесплатный буфет или благотворительный прилавок. Татьяну воодушевило сообщение. Она обещала приехать и не только посетить собрание, но и поговорить со мной.
В зале преобладали пенсионеры. Большей частью бедные и униженные этой бедностью – для них обещанное угощение было роскошью. Но пришли и другие – вполне сытые, однако озлобленные на власть. И хотя они погрома не устраивали, возмущенные их крики в адрес тех и этих могли бы разрушить стены нашего ветхого особнячка. Татьяна, получив на первом этаже бесплатно две банки сгущенки, поднялась ко мне наверх. Я сидела в читалке, плотно прикрыв дверь, но шумные выкрики из зала слышались и здесь. Только опасение за сохранность экспонатов не позволяло мне уйти домой. Татьяна, повертев банки со сгущенкой, поставила свой трофей на стол.