Победитель всегда прав

Воронин Андрей Николаевич

– Свастику?

– Да, свастику.

– Осмотрите все остальные ниши. Пряча рацию в ладони, мнимый дворник, разгоняя метлой пыль, двигался вдоль стены.

– Тут этих ниш с два десятка будет, – сообщал он, – в одной написано непристойное слово.., так.., здесь признание в любви, дальше какой-то рэпперский прикол…

– Солярный знак один?

– Да, свастика одна, – наконец-то доложил он. – Конец связи, – и спрятал рацию.

Дворники сошлись неподалеку от нужной ниши. Один из них вынул сигарету, второй щелкал зажигалкой.

– Лейтенант, ничего не видишь?

– Я этих ребят заметил, за кустами прячутся.

Может, они наши клиенты? – и вновь началась связь по рации.

Двое милиционеров в штатском направились к кустам небольшого парка, отгораживающего автостанцию от улицы. В кустах он обнаружил съемочную группу телевидения, те уже успели раскрутить штатив и пристреливали камеру.

– Убирайтесь отсюда! – сказал милиционер в штатском.

– А вы кто такие? – обиделся корреспондент.

– Мы на службе.

Корреспондент смерил его презрительным взглядом:

– На службе ходят в форме или хотя бы с удостоверением. У меня, например, удостоверение есть, – и он показал пластиковую карточку с броской надписью «Пресса».

– Или вы покидаете это место сами, или же вас уведут силой.

И тут корреспондент, повысив голос, стал говорить что-то о свободе прессы, пусть, мол, ему покажут закон, по которому он не имеет права снимать колоннаду ВДНХ.

– Может, вам еще аккредитация нужна? – кричал он. У милиционера было желание заткнуть корреспонденту рот, но он сдерживался, потому что ушлый оператор уже развернул камеру и вовсю снимал сотрудника органов в штатском. Второй же оперативник пытался прикрыть лицо газетой с завернутой в нее рацией, чтобы его не запечатлели для стопятидесятимиллионной аудитории: после этого на сыскной карьере можно было поставить крест.

– Тихо! – цыкнул оперативник и приложил палец к губам. – Вы знаете, зачем мы приехали?

– Мы знаем, что здесь делаем.

– Можно хотя бы не кричать?

– Можно, – согласился корреспондент, – но с одним условием: мы остаемся в кустах и снимаем все – от начала до конца.

И тут он увидел, как под деревьями, пригибаясь, пробирается другая съемочная группа.

– Они что, ошалели все? – и оперативник, засев в кустах, принялся докладывать полковнику Терехову об обстановке на месте предполагаемого обмена террориста на журналистку.

– Всех гнать к чертовой матери! – разъярился Терехов.

– Закона такого нет, – вздохнул оперативник, – шум поднимут, всех спугнем. Они же, сволочи, лишь только мы с претензиями к ним, тут же на камеру снимать начинают.

– Ваше предложение?

– По мне, – вздохнул оперативник, – пусть уж лучше в кустах сидят, но особо не высовываются.

– Хрен с ними. Предупреди об опасности и возьми с них расписку, что за последствия они претензий к нам потом иметь не будут.

– Есть, товарищ полковник! – радостно согласился оперативник и принялся обходить съемочные группы, которых к этому моменту в кустах уже было четыре.

«Дворники» усиленно мели тротуар. К автобусной станции подъехал странный автобус, без указания маршрута. За лобовым стеклом виднелась табличка «Люди», все боковые окна и заднее стекло закрывали занавески в веселенькие цветочки. И все же любопытные могли рассмотреть сквозь лобовое стекло, что в салоне сидит два десятка омоновцев в спортивных костюмах, а их милицейский инвентарь сложен в проходе между сиденьями. Омоновцы, уложив на подлокотники жестяные щиты, играли

на них в карты.

Дорогин долго не мог припарковать машину, на всех стоянках вокруг ВДНХ, как на платных, так и на общественных, стояли гаишники и объясняли, что парковаться временно запрещено. Наконец он смог пристроиться возле гостиницы «Золотой колос». Он шел к колоннаде, всматриваясь в лица людей. «Эта парочка оказалась здесь случайно, – отмечал про себя Дорогин, – а вон тот мешочник – явно оперативник. И сумки его набиты мятыми газетами, – усмехнулся Сергей, когда резкий порыв ветра опрокинул легкую, как перышко, матерчатую сумку. Она напомнила ему цирковую гирю, сделанную из пенопласта и выкрашенную алюминиевой краской. – Дворники тоже такими не бывают», – отметил он, узрев мужчину с метлой и в оранжевой жилетке, беседующего с кем-то по рации.

Он несколько раз прошелся по площади, заметил и притаившихся в кустах телевизионщиков, и милицейских оперативников, прикинувшись идиотом, попытался зайти в автобус с ОМОНом. Долго выяснять, не подвезут ли его до Ивантеево, Дорогину не позволили.

«Хватит мозолить глаза», – он уселся на лавочку между двумя пенсионерами и двумя пенсионерками Мужчины попивали дешевое вино, завернув бутылки в пакеты, женщины тем временем обсуждали проблему повального пьянства среди мужчин. Народу на автостанции было достаточно много, в основном люди простецкие и небогатые кто чуть посостоятельнее, тот на своих машинах ездит. Среди публики попадались и очень интеллигентные лица.

С букетом цветов неподалеку от часов, укрепленных на стене станции, прохаживался молодой хорошо одетый мужчина. На его пальцах поблескивал крупным бриллиантом перстень. Он то и дело смотрел на часы, но не на общедоступные, станционные, а на свои наручные, словно мог доверять только дорогому хронометру.

Время подходило к четырем, оперативники настороженно вглядывались в каждого, кто появлялся на автостанции. Операторы припали к окулярам, готовые в любой момент начать съемку. Особо нетерпеливые снимали небольшие сценки на автостанции на случай, если ничего так и не произойдет и придется в новостях рассказывать лишь о фальшивом звонке террористов.

– Черкизян готов, – доложил помощник Терехову, когда тот переодевался в штатское.

– Сейчас, – полковник вышел во внутренний дворик управления. Рядом с машиной стоял Иван Черкизян. Наручники стягивали его руки за спиной, террорист улыбался, подставив лицо солнцу. Он стоял с таким видом, будто через пару часов его вздернут на виселицу.

– Вы объяснили, что от него требуется? – шепотом спросил Терехов у помощника.

– Вас ждали.

– Вы меня слышите? – полковник обратился к Черкизяну.

– Вы кто?

– Полковник милиции.

– Значит – сатрап! – с презрением проговорил подследственный.

Почему-то именно это слово показалось полковнику чрезвычайно обидным, потому что он точно не знал, что оно означает, знал лишь, что ничего хорошего. Тем не менее он попытался говорить спокойно:

– Вас сейчас вывезут в город. Вы понимаете? Черкизян кивнул, взгляд его сделался надменным.

– Вас посадят у стены, и вы будете сидеть там столько, сколько потребуется. Учтите, за вами со всех сторон будут наблюдать наши люди, никому не подавать никаких знаков, не смотреть никому в глаза. И не пытайтесь убежать, вокруг будут наши люди.