(По)Беда для гладиатора

Чер Алекс

Спешу ретироваться. В гостиной нахожу брошенное платье. Натягиваю прямо на голое тело. Оно липнет к влажной коже, но я протискиваюсь ужом. Мне чужого не надо.

Я почти убежала. Теперь мной движет страх погони.

Хватаю с вешалки пальто, сумку. Он что-то кричит мне вслед, но я уже не слышу. Дверь хлопает за моей спиной.

Не дожидаясь лифта бегу вниз по ступенькам.

Скотина! Тварь! Оттрахал и вышвырнул! Выставил за дверь как последнюю шлюшку! Чуть не плачу от злости и обиды. А я ведь почти влюбилась в него.

Из-за этого, наверное, и клокочет ярость. Хотя ведь не строила иллюзий. Но всё равно хочется его убить. Воскресить, а потом снова убить. Урод!

Сама ведь хотела сбежать. Но сама – оставила бы его с носом. А так… может, обидно, что опередил?

Дверь тяжёлая и с кодовым замком. Я с трудом открываю её и оказываюсь перед снежным сугробом. В туфлях на босу ногу. На улице. Первого января.

В ужасе хватаюсь за ледяное железо, пока дверь окончательно не закрылась и возвращаюсь в подъезд. Вот дура-то!

В службу заказа такси прозвониться практически невозможно. И чёртов телефон садится. И в дурацком подъезде холодно. Но раза с седьмого: Аллилуйя! У меня приняли вызов. И я даже получаю смс-ку: белая… Дочитать не успеваю – телефон умирает у меня в руках. Уже не важно. Белая, так белая.

Жду ещё пару минут. Выглядываю. И к своему облегчению вижу у подъезда белоснежную машину. Уверенно выхожу.

Водитель роется в бардачке и вскидывает голову, когда я открываю дверь.

– С Новым годом! – буркаю под нос, засовывая в тёплый салон сначала одну потом другую голую ногу. Нет у меня настроения улыбаться.

Но мужик даже на это вялое поздравление не откликается, пока я устраиваюсь на сиденье, поправляя полы тонкого пальто. Может, не понимает по-русски? Да нет, вроде русский, хоть и смотрит ошарашенно. Довольно молодой. До тридцати.

– Мне на Алеутскую, – произношу я с вызовом, чтобы вывести его из ступора.

На всякий случай приглаживаю волосы. Вдруг у меня на голове потерянные трусы, а я и не в курсе. Или он немой? Глухонемой?

– На Алеутскую! – повторяю громче. – Аллё!

Он, наконец, кивает. Переключает передачу, выворачивает руль.

Я с облегчением выдыхаю и пристёгиваю ремень безопасности.

«Ну что, с Днём рождения, Вика?»

Чудесная выдалась ночка. Чудесный, наверное, предстоит год.

Невыносимо хочется плакать.

Я отворачиваюсь к стеклу, чтобы меня не разглядывал любопытный водитель. Во всех окнах огни. Шум, веселье, праздничные застолья. В небо всё ещё взмывают праздничные фейерверки. А кто-то работает, как этот несчастный за рулём. А кого-то, не будем показывать пальцем, отымели и выкинули на улицу как использованный латекс.

– Курите? – вдруг обращается ко мне водитель.

Я отрицательно качаю головой.

– А я, пожалуй, закурю, – чиркает он зажигалкой. – Не каждый день в машину сами садятся девушки, бегающие по морозу в туфлях.

14. Алекс

За

Викой захлопывается дверь, а я чувствую, как облегчение накладывается на досаду – отвратительнейший коктейль, мешающий по-настоящему удовлетворённо выдохнуть. Всё закончилось, и мне бы радоваться: ни истерик, ни слёз, ни сварливых пафосных высказываний, какой я козёл.

А ещё мой усталый солдат резко поднял голову при виде крепких ягодиц, когда с девушки упало полотенце. Можно подумать, никогда голой жопы не видел, чтобы так резко реагировать-то. Чертовщина какая-то.

Встаю с кровати, включаю свет и замираю, как собака, сделавшая стойку. На кипенно-белой простыне коробятся подсохшие бурые пятна. Кровь. Стою, как дурак, обнажённый посреди комнаты и ничего не соображаю. Вроде не пьяный, а в голове шумит, словно выпил без меры и не понимаю, как такое может быть.

Критические дни? Глупость. И память услужливо подбрасывает угля в топку моих сомнений: сразу вспоминается, как она зажималась, словно в первый раз. Какой была упоительно узкой. Слишком тесной для моего члена.

Делаю два шага и разворачиваю салфетку, где покоится использованный презерватив. И здесь кровь. Не хочу верить глазам, но мозг уже взрывается, принимая истину. Девственница. Чёртова целка.

Выхватываю взглядом бордовое бельё. Брошенный мне в лицо бюстгальтер. Лежащие возле ножки кровати жалкие трусики. Распластанные на ковре, как сухие змеиные шкурки, чулки.

Хмурю брови, ерошу машинально рукой волосы. В коридоре аккуратными столбиками стоят Викины сапоги. Сумасшедшая. В одном платье на голое тело, пальтишке, которое не греет, и туфлях. На мороз. Хорошо, что я этой малахольной такси вызвал.

Замечаю, что брожу по квартире, нарезая круги. В груди растёт раздражение. Отличное начало Нового года. Но она не дождётся: я не испытываю никакого хренового чувства вины. Просто бесит её дурость – всего лишь.

Телефонный звонок в гулкой тишине звучит, как выстрел.

– Такси вызывали?

Простой вопрос выбивает почву из-под ног. Вместо ответа снова и снова оглядываю комнату, цепляясь глазами за её разбросанные вещи и пятна на простыне.

– Как никто не вышел? – задаю тупой вопрос, понимая, что такси приехало, а Вики почему-то нет внизу.

Пытаюсь ей дозвониться. Абонент не доступен. Ну, конечно. Одеваюсь. Спускаюсь вниз, оглядывая каждый лестничный пролёт в подъезде. Отпускаю такси, подавляя в себе порыв сесть и ехать к Викиному дому. Нет смысла: я даже не знаю, где её окна. Не знаю, какой у неё номер квартиры. Да и домой ли она поехала? А раз так, нужно успокоиться и не забивать голову бесполезными тревогами. Не маленькая девочка. Разберётся сама со своими проблемами. Почему, собственно, они должны автоматически стать моими? Только потому, что у кого-то в голове две извилины? Гордая, трусы ношенные она мне оставила.