Пнин
Шрифт:
– - Хотел бы я знать, почему он меня так назвал, -- сказал Т.В. Томас, профессор антропологии, Лоренсу и Джоан, когда они подходили сквозь синеватую тьму к четверке автомобилей, стоявших под ильмами на другой стороне дороги.
– - У нашего друга, -- ответил Клементс, -- собственная номенклатура. Его словесные вычуры сообщают жизни волнующую новизну. Огрехи его произношения полны мифотворчества. Обмолвки -- пророчеств. Мою жену он называет Джоном.
– - Все же меня это как-то смущает, -- сказал Том.
– - Скорее всего, он принял вас за кого-то другого, --
– - И насколько я в состояньи судить, вы вполне можете оказаться кем-то другим.
Они еще не перешли улицу, как их нагнал доктор Гаген. Профессор Томас, храня озадаченный вид, уехал.
– - Ну что же, -- сказал Гаген.
Чудесная осенняя ночь -- сталь на бархатной подушке.
Джоан спросила:
– - Вы правда не хотите, чтобы мы вас подвезли?
– - Тут ходьбы десять минут. А в такую прекрасную ночь прогулка -- это обязанность.
Они постояли с минуту, глядя на звезды.
– - И все это -- миры, -- произнес Гаген.
– - Или же, -- зевая, сказал Клементс, -- жуткая неразбериха. Я подозреваю, что на самом деле -- это флуоресцирующий труп, а мы у него внутри.
С освещенного крыльца донесся сочный смех Пнина, досказавшего Тейерам и Бетти Блисс историю о том, как он однажды тоже нашел чужой ридикюль.
– - Ну пошли, мой флуоресцирующий труп, пора двигаться, ? сказала Джоан.
– - Приятно было увидеться с вами, Герман. Кланяйтесь от меня Ирмгард. Какая чудесная вечеринка. Я никогда не видела Тимофея таким счастливым.
– - Да, спасибо, -- рассеянно ответил Гаген.
– - Видели бы вы его лицо, -- сказала Джоан, -- когда он сказал нам, что намерен завтра поговорить с агентом по недвижимости о покупке этого чудного дома.
– - Что? Вы уверены, что он это сказал?
– - резко спросил Гаген.
– - Вполне уверена, -- сказала Джоан.
– - И если кто-то нуждается в доме, так это конечно Тимофей.
– - Ну, доброй ночи, -- сказал Гаген.
– - Рад был повидаться. Доброй ночи.
Он подождал, пока они заберутся в машину, поколебался и зашагал обратно к освещенному крыльцу, где Пнин, стоя как на сцене, во второй или в третий раз обменивался рукопожатиями с Тейерами и с Бетти.
("Я никогда, -- сказала Джоан, сдавая машину назад и выкручивая руль, -- то-есть никогда не позволила бы моей дочери отправиться за границу с этой старой лесбиянкой." -- "Осторожней, -- сказал Лоренс, -- он, быть может, и пьян, но не так далеко от нас, чтобы тебя не услышать.")
– - Ни за что вам не прощу, -- говорила Бетти веселому хозяину, -- что вы не позволили мне вымыть посуду.
– - Я ему помогу, -- сказал Гаген, поднимаясь по ступеням и стуча о них тростью.
– - А вам, детки, пора разбегаться.
И после финального круга рукопожатий Тейеры с Бетти удалились.
12
– Прежде всего, -- сказал Гаген, входя с Пниным в гостиную, -- я, пожалуй, выпью с вами последний бокал вина.
– - Отменно! Отменно!
– - вскричал Пнин.
– - Давайте прикончим мой cruchon1.
Они расположились поудобнее, и д-р Гаген заговорил:
– - Вы -- замечательный хозяин, Тимофей. А эта минута --
– - Не то, чтобы намереваюсь, -- так, потихоньку присматриваюсь к этой возможности, -- с булькающим смешком ответил Пнин.
– - Я сомневаюсь в разумности этого шага, -- продолжал Гаген, нянча в ладонях стакан.
– - Естественно, я надеюсь в конце концов получить постоянный контракт, -- с некоторым лукавством сказал Пнин.
– - Я уже девять лет, как внештатный профессор, или как это здесь называют "помощник профессора". Годы бегут. Скоро я буду заслуженный помощник в отставке. Гаген, почему вы молчите?
– - Вы ставите меня в очень неловкое положение, Тимофей. Я надеялся, что вы не поднимете этого вопроса.
– - Я не поднимаю вопроса, я лишь говорю, что надеюсь, ну, не на следующий год, так хотя бы к сотой годовщине отмены рабства Вайнделл мог бы принять меня в штат.
– - Видите ли, мой дорогой друг, я должен сообщить вам прискорбную тайну. Это пока неофициально, так что вы должны обещать мне никому об этом не говорить.
– - Клянусь, -- подняв руку, сказал Пнин.
– - Вы не можете не знать, -- продолжал Гаген, -- с какой любовной заботой я создавал наше замечательное отделение. Я тоже уже не молод. Вы говорите, Тимофей, что провели здесь девять лет. Я же двадцать девять лет всего себя отдавал этому университету! Все мои скромные способности. Мой друг, профессор Крафт, недавно так написал мне: "Вы, Герман Гаген, один сделали для Германии в Америке больше, чем все наши миссии сделали для Америки в Германии". И что же происходит теперь? Я вскормил этого Фальтернфельса, этого дракона, у себя на груди, и теперь он пролез на ключевые посты. От подробностей этой интриги я вас избавлю.
– - Да, -- сказал Пнин со вздохом, -- интриги -- это ужасно, ужасно. Но с другой стороны, честный труд всегда себя оправдывает. Мы с вами начнем в следующем году несколько чудных курсов, я уж давно их обдумываю. О Тирании, о Сапоге, о Николае Первом. Обо всех предтечах современных жестокостей. Гаген, когда мы говорим о несправедливости, мы забываем об армянской резне, о пытках, выдуманных в Тибете, о колонистах в Африке... История человека -это история боли!
Гаген наклонился к другу и похлопал его по бугристому колену.
– - Вы чудесный романтик, Тимофей, и при более счастливых обстоятельствах... Однако я должен сказать вам, что в ближайшем весеннем семестре мы собираемся учинить нечто и впрямь небывалое. Мы учредим Драматическую Программу -- с представлением сцен из различных авторов, от Коцебу до Гауптмана. Я рассматриваю это как своего рода апофеоз... Но не будем отвлекаться. Я тоже романтик, Тимофей, и потому не могу работать с людьми вроде Бодо, как того желают наши попечители. Крафт в Сиборде уходит в отставку, и мне предложили заменить его, начиная со следующей осени.