Плохой мальчик
Шрифт:
Он схватил со стола бутылку кока-колы и открывалку, поддел крышечку. Было жарко, шипучая коричневая пена залила его руки. Он чертыхнулся, сделал пару глотков из горлышка, закашлялся.
– Гевара, вы марксист? – спросил агент.
– Я марксист, – сказал он, вытер рот и поставил бутылку на стол.
– Вы плохой марксист, – сказал агент. – Вы, это самое, ревизионист. Согласно марксизму, все объективно. Америка объективно усиливает свои позиции в мире. Она становится все сильнее. Значит, все, что происходит в мире, – агент поднял палец, – объективно служит интересам Америки.
– Что же, надо было стать вашим штатом? Ломать вас изнутри?
– Нет. Это без разницы. Любой ветер дует в наши паруса. Отдыхайте, вы заслужили.
– Значит, я, то есть он, правда жив? – спросил он.
– Ну, ущипните себя! – засмеялся агент. – Взгляните в зеркало! Да, кстати. Постричься все-таки придется. И побриться тоже. Не надо искусственно культивировать сходство с павшим героем боливийских джунглей. Это лишнее.
– Погодите. Так он, то есть я, все-таки убит?
– Будьте же марксистом, наконец! – сказал агент. – Гевара бессмертен.
ПЕЙЗАЖ ПРИРОДЫ
В конце семидесятых я приехал на экскурсию в Плёс, чудесный городок на Волге. Маленький, старинный, почти весь деревянный. Просто сказка: никакой промышленности, всего две тысячи жителей, и такая красота. Крутые улицы сбегают к реке. Резные наличники. Ажурные железные навершия над трубами – дымовыми и водосточными. Церковки, бревенчатые и каменные. Непременные торговые ряды, желтые, с белыми колоннами. Музей Левитана. Великий пейзажист бывал здесь со своей подругой Кувшинниковой.
Осмотрели город, приехали в музей. Нашу группу встретила юная девушка-экскурсовод. Смуглая, темноволосая, большеглазая. Видно, что влюбленная в русский пейзаж, в его гения, в свой музей. Она взглянула на нас, помолчала полминуты и потом сказала:
– Смотришь на тонкие березки, на синее небо, на разнотравье летнего луга, на обрывистый берег реки… Мы это видели сто или тысячу раз. Привычная картина… Но как увидеть, как понять и почувствовать драгоценность этой негромкой красоты?
Да, было слишком патетично, но зато искренне. Естественной была порывистость ее жестов, добела стиснутые пальцы и возвышенный строй речи. Это совсем не мешало. Тем более что она очень внятно рассказывала о творчестве Левитана, о его неудачной любви, показывала собранные в музее этюды и наброски. Потом мы поднялись на второй этаж, посмотрели комнаты, где жили Левитан и Кувшинникова, а потом вышли на верхнюю террасу полюбоваться видом на Волгу.
Меж тем внизу, у входа в музей, стояла следующая экскурсия. К ним вышла красивая полная женщина, настоящая русская красавица, румяная и голубоглазая, с косами, короною уложенными на макушке. Она оглядела экскурсантов и прочувствованно сказала:
– Смотришь на тонкие березки, на синее небо, на разнотравье летнего луга, на обрывистый берег реки… Мы это видели сто или тысячу раз…
А когда мы спустились вниз и уже шли к своему автобусу, навстречу нам шла уже третья экскурсия. Ее вела пожилая сухая дама; в тонких золотых очках,
– Привычная картина… Но как увидеть, как понять и почувствовать драгоценность этой негромкой красоты?
ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЯ
Эту легенду я слышал от разных людей в разное время. Один говорил, что он-то и был главным ее героем; другой – что подавал чай; третий и четвертый – что слышали ее то ли от героя, то ли от того, кто чай подавал.
Хотя, конечно, самым главным героем был другой человек, но он уже не сможет ничего уточнить. Поэтому и легенда. Итак, пересказываю.
Один диссидент был за советскую власть. И против КПСС он тоже ничего не имел. Но у него был всего один пустяковый вопрос: почему в СССР не печатают хороших русских писателей-эмигрантов? Нет, если книжка антисоветская, вроде там «Окаянные дни» Бунина, то все понятно. Но если, к примеру, роман Набокова «Защита Лужина» – то почему бы и нет?
Он все время писал про это письма в разные инстанции. Но ему присылали несерьезные отписки. Про дефицит бумаги или что издательские планы уже сверстаны на десять лет вперед. Но он вежливо возражал, что книга такого-то писателя не распродана, а вот уже второе издание вышло. А насчет планов – ну, запланируйте через одиннадцать лет.
Он так всех достал, что доложили лично товарищу Андропову.
Андропов пригласил его к себе. В большой кабинет в главном здании Лубянки.
Сидит Андропов, седой и скучный, в тонких очках. Молчит.
Майор принес чай в подстаканниках и сушки на блюдечке.
– Сахар забыли, – сказал Андропов майору.
– Я без сахара, спасибо, – сказал диссидент.
– Тогда не надо, – сказал Андропов майору, а диссиденту объяснил: – Я тоже без сахара. Диабет, такое мучение. Кусочка лишнего не съешь, и все по часам. Даже вот сушечку сгрызть не имею права. Угощайтесь, это все вам.
– О господи! – сказал диссидент. – Я тогда тоже не буду.
– Спасибо за сочувствие, – сказал Андропов. – Но к делу. К сожалению, многие представители нашей интеллигенции разделяют ваши опасные заблуждения.
– Но это же прекрасная литература, и все! – воскликнул диссидент. – Набоков! Алданов! Осоргин! Шмелев! Какой русский язык! А какие образы!
– О, да! – саркастически усмехнулся Андропов. – А потом граждане одной закавказской национальности начнут резать граждан другой национальности.
– Какой национальности? – не понял диссидент.
– Тоже закавказской, – сказал Андропов. – А граждане отдельных республик потребуют выхода из СССР.
– Не может быть! – испугался диссидент.
– Конституция позволяет, – сказал Андропов и поднял палец.
– Погодите! – сказал диссидент. – Но вот в 1967 году напечатали «Мастера и Маргариту», и ничего.
– По-вашему, попытка контрреволюции в Чехословакии – это ничего?
– А вдруг это просто совпадение?
– Я сначала тоже так думал, – грустно сказал Андропов, встал из-за стола и пожал ему руку, прощаясь.