Пленница тирана
Шрифт:
Только одно вызывало во мне теперь слабую, но все-таки усмешку.
Если он получает наслаждение от моего ужаса и страха, — он будет разочарован.
Внутри меня не останется и этого. Ничего не останется, — он получит только подобие резиновой женщины.
Хотя… Может, именно этого он и хотел с самого начала? Безмолвную и неживую, которой можно вертеть во все стороны, как ему вздумается, и делать с почти бесчувственным телом все, что угодно? Может, — он извращенец такого плана?
Холодно, быстро, будто проворачиваясь
Варианты, должно быть, есть — их попросту не может не быть.
После того, как все чувства, все эмоции во мне, будто в полыхающем котле, перегорели и остались одним пеплом, после того, как ушли страх и боль, — завертелись мысли.
Кирилл и Игорь наверняка ищут меня. Рано или поздо они узнают, что случилось, — в конце концов, Кир же устроил меня в «Звезду» не просто так, а по знакомству. Значит, ему все-таки расскажут о том, кому меня отдали.
Может, изуродовать себя? Покалечить? Есть шанс, что тогда он меня просто выбросит, как ненужную тряпку? А брату я нужна любой…
А Кириллу?
Тихо всхлипываю, — а ведь думала уже, что все чувства этот монстр во мне выжег. Нет. Оказывается, — не все. Кирилл — еще там, еще в моем сердце. И все, что чувствовала столько лет к нему, нахлынуло вдруг с новой силой. Даже как-то — ярче, острее — и оттого еще болезненней.
Как он там?
Сходит ли ума?
Приходит в нашу с Игорем квартиру или ночует у себя?
Спит ли по ночам или ищет меня?
Не знаю…
Ничего не знаю!
Все только ведь у нас с ним наладилось, — даже нет, все только началось! Любовь, столько времени бывшая безответной, начала расцветать, даря новую грань счастья и солнца моей жизни! И вот теперь — этот монстр, этот урод, всего этого меня лишил!
А если я дейтвительно что-то с собой сделаю, — изуродую или покалечу, чтобы он перестал меня хотеть и вышвырнул? Примет ли меня Кир такой? Будет ли по-прежнему любить? Захочет ли быть со мной вмете?
И… Простит ли, что он у меня — не будет первым?
Поймет, конечно, — ясно же, что у меня не было выбора и все произошло не по моей воле. Но — сможет ли простить? Мужчины часто не в состоянии с таким мириться… Сможет ли снова, как и раньше, прикасатья ко мне, гладить мою кожу, желать так же сильно?
Какой же он все-таки подонок, — этот мерзавец, разбивший мою жизнь!
И снова проваливаюсь в полусон.
Кажется, — все вижу, даже свет из маленького окошка над самым потолком. Как он тускнеет, как появляются длинные тени на полу… А пошевелитья не могу, — нет сил. И глаз открыть — тоже не могу. И проваливаюсь, — проваливаюсь в болезненные и блаженные видения, — туда, где я счастлива, где рядом со мной лежит тот, кого люблю, гладя меня по волосам, по плечам, шепча слова, полные нежности и страсти, лаская…
.
Нежные руки скользят по шее,
Сквозь сон ощущаю жар, охватывающий — медленно, с нарастающей силой, дергающий пламенем где-то внизу живота, — никогда еще ощущения не были такими жгучими, такими яркими.
Хриплый голос что-то шепчет, горячее дыхание обжигает кожу, — и меня обволакивает сладкой негой, бросая в мелкую будоражащую дрожь.
Кирилл никогда еще не ласкал меня так, — а, может, просто сейчас моя чувствительность раскрылась ярче?
И хочется, — безумно хочется этих жадных, страстных ласк, этих рук, — везде, на всем теле, на каждом его изгибе и каждой клеточке.
Задыхаюсь, плавясь — от прикосновений, от голоса, от рваного дыхания, — отдаваясь раскрываясь, распахиваяясь навстречу, желая только одного, — чтобы не останавливался, чтобы это не заканчивалось, растворяясь в жарком тепле, что разливается внутри…
Губы втягивают мой сосок, — и меня простреливает насквозь. По позвоночнику, ниже, острыми иголками сумасшедших вспышек в пальцах на ногах.
Затапливает страстью, наслаждением, — и одновременно нежностью какой-то странной, дикой, — и я дергаюсь навстречу рукам, которые уже опустились по животу в самый низ, раздвигая складки, с ума сходя от нетерпения почувствовать более мощные, более глубокие ласки нетерпеливых рук, и… И больше. Намного больше.
Стон сам вырывается откуда-то из грудины, — не из горла, — из груди, из набухшего сокровенного, из низа живота, — из всего моего естества, — и я распахиваю глаза, когда снова насквозь, так сумасшедшее простреливает меня всю — теперь до каждой клеточки всего тела — и внутри и снаружи, — от резко втянутого в его губы соска.
И — задыхась.
Сумасшедше, бешено, безумно задыхаюсь, начиная биться под ненавистными руками, как рыба, выброшенная на берег.
Это не он! Не Кирилл, которого я видела так явственно, будто и не сон вовсе. Нет!
Это — тот, кто лишил меня всего!
Всего того счастья, которое было, которое могло бы быть!
Лишил — того самого блаженства, о котором я грежу, которое, приходя ко мне сейчас в снах, возможно, только и не дает сойти с ума в этой безумной ситуации!
Он — мой палач, мучитель, разрушитель всей жизни и судьбы!
Тот, из-за кого я уже никогда не буду прежней!
Как же я ненавижу! Как же ненавижу!
С такой бешенной, отчаянной силой, какой не ощущала в себе никогда!
Не черная, — обжигающая, острая, как клинок — ненависть, — теперь меня саму простреливает насквозь.
Да, во мне слишком мало сил, — и я не смогу ему препятствовать делать с моим телом все, чего ему захочется, — но над моей ненавистью он не властен!
«Ненавижу» — пропитывает теперь каждую клеточку моего тела.