Плавни
Шрифт:
— Сейчас все внимание приковано к полякам и Врангелю.
— А если Алгин вырежет наши гарнизоны и, заняв Кубань, развернет мобилизацию, тогда что?
Андрей не ответил. Помолчав, он сказал твердо:
— Никто не должен упрекнуть нас, Абрам, что мы без боя отдали Кубань врагу.
— Мертвых не упрекают.
— Да… А пока мы живы, Абрам, будем биться изо всех сил… Давай–ка проверим список куркулей.
…Андрей ехал домой взволнованный. Надвигались грозные события, и от его умения, его выдержки зависело многое в предстоящих жестоких боях. Алгин —
В сенях Андрей столкнулся с Наталкой. Он еще не видел ее после своего возвращения из Ростова; минуя Староминскую, он проехал в Каневскую, а вернувшись оттуда, попросил комиссара срочно созвать бюро парторганизации. Наталка радостно вскрикнула и повисла у него на шее.
— Дядя Андрей! А Семен уже пришел, вас ждет! Неожиданно поцеловав его в щеку, она убежала. Андрей прошел в кухню, снял оружие и, бросив его на койку, стал расстегивать воротник чекменя. В комнате Наталки послышались возня и приглушенные голоса. «У нее кто–то есть», — подумал Андрей и подошел к двери.
Наталка, обхватив за талию сопротивляющуюся Зинаиду Дмитриевну, кружилась с ней по комнате.
«А ведь она рада моему приезду!» — мелькнула у него мысль. Он с нежностью наблюдал за расшалившейся Наталкой и только когда увидел, что его заметили, переступил порог.
— Здравствуйте, Зинаида Дмитриевна! Наталка, пусти ее, пожалуйста.
Он подал учительнице руку и, задержав ее тонкие пальцы в своей широкой ладони, посмотрел ей в глаза.
— Продолжаете худеть? Я вам запрещаю жить одной в школе. — И обращаясь к Наталке: — Ты ее не отпускай. Пусть здесь поживет…
— Не пущу, дядя Андрей, пусть и не думает.
— Но ведь это насилие над личностью! — шутливо возмущалась Зинаида Дмитриевна.
— Иногда необходимо насилие, — ответил Андрей и прошел в зал, где на койке лежал Семен Хмель.
— Ты зачем встаешь? Хочешь, чтобы раны открылись? — Андрей присел в ногах. Хмель, показывая глазами на дверь, тихо проговорил:
— Затвори.
Андрей притворил дверь и опять сел на койку. Хмель сказал:
— Вчера за малым Сухенко не поймали.
— Как, где?!
— Тише… Ночью он пробрался в станицу — ив школу, думал, видно, что учительница там, а Бабич у школы пост выставил. Ну, часовой увидел его: «Стой! Ложись!» А он по часовому — из нагана, да ходу. Прибег к попу Кириллу — коней он там с вестовым оставил, — а Бабич с хлопцами уже там обыск делает. Он назад… через церковную ограду перемахнул и бежать…
— Убег?..
— Убег, стерва.
— Ну, черт с ним. Чтоб ты мне не смел из дому выходить! Попа и ординарца сам допрошу.
Вошла Наталка.
— Что же вы? Борщ простынет. Дядя Андрей, после обеда в моей комнате отдыхать ляжете. Мы вам и ставни позачиняем, чтоб мухи не кусали. Тетя Зина! Помоги их обедать тащить. — Наталка
Сухенко нашел Алгина в землянке полковника Дрофы. Генерал сидел за грубо сколоченным столом и что–то писал. На его коричневой черкеске тускло блестели золотые генеральские погоны, а на шее, поверх кремового чекменя, висел орден Владимира с мечами.
Сухенко остановился у входа. Алгин поднял голову и ворчливо проговорил:
— Заходите, молодой человек. Рассказывайте, где столько времени пропадали.
Сухенко прошел к столу и сел на табурет напротив генерала. Лишь тогда он увидел, что Алгин в комнате не один: в углу на бурке спал полковник Дрофа.
— Ну-с?.. — Алгин отложил в сторону ручку и приготовился слушать. Но окинув взглядом расстроенное лицо начальника штаба и его замаранную кровью черкеску, вскочил и засуетился. — Ах, боже мой, вы ранены? Да говорите же, полковник! Нате, выпейте воды.
— Благодарю, ваше превосходительство. Я чертовски устал и… слегка ранен.
В углу зашевелился Дрофа. Он поднялся со своего ложа, зевнул и, увидев Сухенко, иронически бросил:
— А, заявились? Расскажите нам о своей инспекторской поездке.
Сухенко, сделав вид, что не понял насмешки, сел на табурет.
— Конница полковника Гриня, как я и ожидал, замечательная. Люди — на подбор. Конский состав тоже хорош…
— Был хорош, — сухо оборвал его Дрофа. — Отстали от жизни, господин полковник. Пока вы искали приключений в Староминской, конницу полковника Гриня так потрепали, что от нее почти ничего не осталось.
— В этом я не виноват… — подавленно ответил Сухенко.
Генерал хотел что–то сказать, но Дрофа, не заметив этого, продолжал:
— Потеря двух полков вашей бригады из трех тоже, стало быть, произошла не по вашей вине? Но по существу эти чрезвычайно тяжелые для нас неудачи связаны с вашими любовными похождениями.
Сухенко, побледнев, поднялся.
— Что вы этим хотите сказать, полковник?
— Только то, что всякий начальник штаба, а начальник штаба повстанческой армии в особенности, должен являться мозгом армии, а следовательно, иметь всегда ясную голову и твердую волю…
— Полковник Дрофа! Я — начальник штаба…
— А я помощник командующего армией. Той армией, которую мы должны создать. Нам дорог каждый боец и каждый час, а из–за вашей распущенности мы теряем целые полки и сотни.
Вмешался генерал.
— Марк Сергеевич, оставьте. Пусть отдохнет, поговорим об этом после.
— Но, ваше превосходительство… — начал было Сухенко.
Генерал неожиданно перешел на резкий, повелительный тон.
— Полковник Дрофа совершенно прав. Если вы не прекратите ваших похождений, я вас сниму и отдам под суд… А теперь слушайте: сегодня мы получили сообщение из Крыма о том, что отправка десанта несколько задерживается получением из Англии двух пароходов с обмундированием и оружием. Нам приказано воздержаться от выступления до прибытия десанта.