Платит последний
Шрифт:
— Сука! — попыталась доплюнуть до Марьсергевны Лидия.
— Это кто сука? Я чужому мужу не подставлялась.
— Самой не надо было брать чужого!
— Чужого?! — взвилась Марьсергевна. — Да кто он был без меня, гегемон несчастный! Нож и вилку его держать научили! Это вы, профессура гнилая, все боялись запачкаться! Да в конце концов, я ему дочь родила!
— Подумаешь, мастерица! Заложила своих змеиных генов, еще намучаемся! Если бы вы, стервы, наших парней не уводили, мы бы своих детей могли народить!
Ивашников пришел в себя
— Лида…
Он смотрел не на Лидию, а на Марьсергевну!
— Коля, Коленька, я здесь! — затеребила его Лидия.
Ивашников доверчиво положил голову ей на плечо. Краем глаза косясь на соперницу, Лидия еще раз изумилась своему с ней сходству, которое только увеличилось с годами: Марьсергевна была как ее отражение в зеркале. Только накрашенное и сильно разозленное отражение.
— Поцелуйтесь на дорожку, шерочка с машерочкой. Нет, каков подлец, а? — из-за отсутствия других слушателей она жаловалась Лидии. — Думал, я не догадаюсь, зачем он купил этот склад. А мне только показали, и я сразу поняла: здесь же кислоты несколько тонн! Меня, значит, в кислоту, а сам с новой женой — во Францию, миллион проедать!
— Сдурела, Машка? Почему во Францию? — косноязычно пробормотал Ивашников. Лидия стала закатывать ему рукав и уже на запястье увидела следы уколов. На игле держат, сволочи!
— Что, что он говорит?!
— Он говорит: сдурела Машка, — с удовольствием повторила для Марьсергевны Лидия. — И во Францию мы не собирались. Это, по-моему, ты хочешь во Францию, прожрать миллион, и валишь с больной головы на здоровую.
— Ты мне зубы не заговаривай, не выйдет. — Марьсергевна опять стала поглаживать обрез. Подзаводила себя: не так-то просто выстрелить в человека. — Ты его сообщница. Раскусила я вас! Меня — в кислоту, а сами во Францию…
Она пошла по второму кругу. Похоже, Франция была у Марьсергевны навязчивой идеей. Да она сумасшедшая, охнула про себя Лидия. Ну Колька! Ну выбрал женушку!
— Попил кровушки! Сколько ты меня обманывал?!
— А сколько? — вдруг чистым голосом спросил Ивашников.
Марьсергевна глубоко вдохнула, еще, еще… и вывернулась:
— Да ты сто раз пытался, это я тебе не давала себя обмануть!
Вошел аккуратный Виталик в перемазанных грязью лаковых туфельках. Лидия посмотрела на свои ноги: они по щиколотку были в грязи, как в черных блестящих сапожках, но ни холода, ни сырости она не чувствовала.
— Приперся! Новый директор фирмы! — объявила Марьсергевна. Вот, значит, на что она купила Виталика. — Где ты ходишь?! Почему я все должна за тебя делать?! На!
И она сунула обрез в руки Виталику. Новый директор фирмы сделал жест, будто хотел спрятать руки за спину, но не успел.
— Я никогда не хотел убивать Николая Ильича, — сказал он, глядя куда-то между Ивашниковым и Лидией. Она поняла, что Виталик говорит о хозяине в третьем лице, потому что знает: Ивашников под наркотиками. Значит, убивать не хотел, а хотел заколоть его до сумасшествия.
— Где Люська? — спросила его Лидия.
Виталик глядел в пол.
— Ничего не случилось с вашей Люськой, только связал ее изолентой.
Марьсергевна всполошилась:
— Какая Люська, ты что? Какая изолента? Веди ее сюда. Люську тоже придется.
— А еще кого? Маму родную, президента? — огрызнулся Виталик. — Не стесняйтесь, заказывайте!
Марьсергевна с гаденькой улыбкой запустила руку в сумочку и вытащила очень большой пистолет, который, похоже, один всю эту сумочку и занимал.
Грохнул выстрел, пуля вжикнула у Виталика над головой, пробила металлическую стенку ангара и унеслась искать своего дурацкого счастья. Было ясно, что Марьсергевна выстрелила не по случайности, что кто-то не просто показал ей, куда нажимать, а научил, натренировал и сейчас она с большим удовольствием показывает публике свое умение.
— Сейчас ты стреляешь в этих, — сказала Марьсергевна, гипнотизируя Виталика черным глазком пистолета. Она держала оружие не двумя руками, как в американских боевиках, а одной, но, чувствовалось, очень правильно держала. — Потом вместе сходим, приведем сюда Люську. Зачем мне Люська, при чем тут Люська?! Я не хочу никакую Люську!
У Лидии пелена с глаз спала: никакая Марьсергевна не сумасшедшая, и нет у нее ни жестокости убийцы, готового идти по головам, ни характера, ни воли, а есть бабское «хочу», с которым жены разоряют и подводят под тюрьму мужей-кормильцев, а совсем маленькие дети разбирают на крылышки и ножки кузнечика, а потом, может быть, плачут из-за того, что он сломался и перестал прыгать.
— Колька, какой же ты дурак, Колька! — затеребила она клюющего носом Ивашникова. — Пять лет с ней прожил и простым вещам не научил. Что ты с ней делал, когда не спал?
— Ее первую, — сказала Марьсергевна, — пускай Коленька полюбуется.
Пистолет поднялся и уперся Виталику в затылок:
— Ну?
— Сейчас, — побледнев как полотно, суетливо забормотал Виталик. — Сейчас, сейчас…
Обрез уставился на Лидию. Она зажмурилась.
Грохнул выстрел…
И отражения в зеркале не стало. На исшарканном ногами пыльном цементном полу лежало тело, совсем Лидино, одетое в почти такой же, как на ней, костюм. Но у тела не было лица. Жуткое месиво, оставшееся на месте Марьсергевниной головы, расползалось густой, как кетчуп, пузырящейся лужей.
— Я нечаянно! Я только хотел отнять у нее пистолет! — сказал Виталик, бросил обрез и, по-детски кривя рот, залился слезами.
Стараясь не глядеть на Марьсергевнину голову, Лидия дотянулась до тела и нашла в кармашке ключ от наручников.
— Пойдем, Коленька, — освобождая Ивашникова, сказала она. — Пойдем, мне столько нужно тебе рассказать!
Виталик подполз к ней, обхватил за колени:
— Лидия Васильевна, Лидия Васильевна, вы ведь говорили, что простили меня, вы же меня не бросите?!