Платит последний
Шрифт:
Повесив голову, Лидия брела в санаторий к Ивашникову. За городом уже лежал снег, настоящий, чистый, снег надолго, снег до весны.
Колька сидел в шезлонге на открытой веранде, укутанный в пуховый спальник, и смотрел на заснеженный лес. Щеки у него были розовые, и грудь под распахнутой от жары спортивной курткой была розовая, здоровая. Лидия кинулась на эту надежную грудь, вдохнула родной Колькин запах и полезла головой дальше, добираясь до соска.
— Лид, Лид, щекотно! — смеялся
У нее кружилась голова. Это было как первый глоток воды в жаркий день — припасть друг к другу, замереть, впитать, а потом уже можно пить досыта.
— Лид, а что я тебе покажу, — сказал Колька, когда они наобнимались. И достал из-под спальника тот самый номер «Голубого экспресса».
Лидия обмерла. Господи, забери эту минуту и все минуты, часы и дни, когда Колька будет вспоминать… Господи, забери их — я не хочу их жить!
— Ты что, Лид? — Колькино сияющее лицо скуксилось. — А я хотел тебя повеселить. Ты всерьез это приняла, расстроилась?
Лидия смотрела в его ясные глаза, голубые, как снег в лесной тени, и понимала, что ему в голову не пришло и не придет поверить ни в какую клевету на Лиду Рождественскую.
— Она просто… — И Колька охарактеризовал Анидаг ужасно смешно и абсолютно неприлично. Он не позволял себе ругаться при ней, и сейчас это прозвучало как научное определение женщины-змеи. — Выкинь ее из головы.
И Лидия выкинула.
Я ИМЕННО ТАКОЙ ТЕБЯ И ПОМНЮ!
Охранник в строгой синей форме с гербом школы как-то слишком долго изучал их документы: взгляд на паспорта, взгляд на экран компьютера, в раздел Parents. Ну да, черт нерусский, Ivashnikov N.I. у тебя в компьютере есть, а Ивашниковой L.V. нет. И что теперь ты будешь делать — не пустишь?
Наконец он посветлел лицом — выход найден! — и связался с дирекцией. Директор на всех языках «директор», это Лидия поняла. И «уэлком» охранника поняла — смотри-ка, вместе с «хау мач?», выкопанном из памяти для лондонских магазинов, у нее уже солидный словарный запас!
Лидия начала нервничать задолго до этой поездки, а сегодня места себе не находила, и это выливалось то в слезы, которые она старалась скрыть от Кольки, то в истерический смех, который не удавалось скрыть.
— Ты что, Лид? Волнуешься? — как всегда, угадал ее настроение Ивашников. Хотя сейчас это было нетрудно.
— Почти нет, — соврала Лидия. — Просто пытаюсь вспомнить институтский английский, и ни бум-бум. Хотя химические тексты понимаю свободно.
По Колькиному лицу пробежала тень, и Лидия себя обругала: дура бестактная, Марьсергевна же была «англичанкой»!
Их наемную машину не пропустили за ворота, и они пошли пешком по усыпанной терракотовым гравием извилистой дорожке. Густые, в человеческий рост, кусты по обочинам были подстрижены идеально ровно.
— А по ту сторону корты, спортивный городок, парк — сама увидишь, — сказал Ивашников и печально добавил: — Я надеюсь, ей здесь было хорошо.
С холма по газону спускался к ним крошечный автомобильчик — тележка для гольфа. Сидевшая за рулем дама была похожа на королеву в молодости, какой ее изображают на почтовых марках, и всячески подчеркивала это сходство. Прическа у нее была, как у королевы — волосы наверх, уши открыты, — и жемчужная шапочка-сетка в волосах, как корона.
— Директриса, — шепнул Ивашников.
Дама подъехала, и он очень церемонно с ней поздоровался, а Лидия сделала книксен, хотя за секунду до этого не подозревала о таком своем умении. Ивашников заговорил: «Москоу», «хоум» — это ясно, директриса отвечала. Единственное, что поняла Лидия — «Дети в парке».
Подошедший старик служитель проводил их в парк. У Лидии бешено стучало сердце: сейчас она увидит его дочь… Их дочь! На изумрудной лужайке играли в какую-то незнакомую Лидии игру с мячом девочки в одинаковых клетчатых курточках. Рослая девица-тренер выловила одну, развернула лицом к Ивашникову и Лидии.
— Па! Ма! — закричала девочка и побежала к ним.
Лидия вцепилась в Ивашникова.
— Она ее почти два года не видела, — не разжимая побелевших губ, сказал Ивашников.
Раскинув руки, девочка летела к ним по дорожке. И вдруг остановилась, так резко, что гравий брызнул из-под ног.
— Ма?
— Что это за «ма»? — сказал Ивашников, протягивая ей руку. — Говори по-русски: мама.
Девочка была беленькая, голубоглазая.
— Мама? — недоуменно переспросила она, вглядываясь в Лидию.
Ивашников подхватил дочку на руки, крепко прижал к себе, чтобы не смотреть ей в глаза, начал быстро и бессвязно:
— У нас радость, Наташка! Это мама, твоя настоящая мама. Тебя подменили в роддоме… Я искал… Мы думали, что больше никогда… и вот видишь… она так ждала тебя. Иди же к маме, иди!
Дочь отстранилась от него, посмотрела сверху вниз.
— Если она настоящая, то ты ненастоящий?
— И я настоящий.
— Так не бывает, — строго сказала дочь. — Если подменили, то или она ненастоящая, или ты. Мы уже проходили: джинетик…