Плацкарт
Шрифт:
– И что потом?
– Ничего. Дружба закончилась. В начале десятого появился парень у Оли, потом – у Ларисы. Стало не до меня. Оля потом поступила в наш пед, на физмат. Про Ларису не знаю. Может, тоже – с ней за компанию. Работают сейчас в какой-нибудь в школе, обеим за тридцать, по двое детей…
Я допил свое пиво, поставил стакан на стол.
– Пошли погреемся, я здесь замерз.
В парилке под потолком светила тусклая лампа. На верхнем ярусе сидел полный мужик в вязаной шапке, весь поросший густыми черными волосами. По его животу и ногам стекал
– Ну, ты меня удивил. Я не знал, что ты был такой озабоченный в восьмом классе…
– А ты разве не был?
– Не-а. Меня тогда больше музыка волновала, чем секс. Сидел дома и слушал кассеты – часами, приду из школы и слушаю. «Кино», «Аквариум», «ДДТ»…
– А у меня восьмой и девятый – самое было время… Все готов был отдать за секс и бухло. Ну, бухло еще иногда выпадало, а с сексом – полный пролет. Это уже в институте, скажем так, стало попроще… Смотри, как оно странно: в шестнадцать лет секс и бухло – это все. А сейчас – обычное дело. Рутина. Девальвация кайфа происходит, ты видишь? И что теперь остается? Ничего. Можно, конечно, заниматься самообманом, делать вид, что все – так, как надо.
– Не понял, про что ты?
– Мне скоро тридцать один, и я хочу жить, как хочу, а не сидеть в сраной клетке, в которую сам себя и загнал. Почти все наши ровесники – ну, те, кого я знаю – сидят в полной жопе. Но они этого не замечают или притворяются, что не замечают. У некоторых все, вроде, благополучно: жена, ребенок, думают уже о втором… И у меня то же самое. Тебе в этом смысле попроще – ты свободен. Нет семьи, нет детей. Захотел – уехал в Москву, захотел – можешь вернуться. Так ведь?
Деревянная дверь отворилась, вошли два коротко стриженных парня лет по двадцать пять. У одного на цепочке болтался крестик с распятым Иисусом. Парни сели на нижний ярус, под нами.
– Хорошо, что сегодня не пил перед баней, – сказал парень с крестиком. – Хоть нормально попариться можно. Пацаны предлагали, но я сказал, что не буду: в баню иду. Вот после – можно пивка потянуть. Только «Ярпиво», не сраную «Балтику» – от нее не пьянеешь, а охуеваешь, да?
– А мне – что одно, что другое: разницы нет, – ответил приятель. – Я дня без пива прожить не могу. Хоть бутылку, да выпью. Может, год уже или больше…
– Знаешь, как это называется? Пивной алкоголизм.
– Иди ты в пизду…
– Сам иди. Это еще как посмотреть, что лучше – водка или твое пиво. От пива желудок только так садится, капитально.
Я сказал Игорю:
– Пойдем в бассейн, окунемся.
– Пошли.
В бассейне никого не было. В голубой хлорированной воде плавал листок от банного веника.
– Знаешь, что? – сказал я. – Перебирайся ко мне в Москву. Устроишься на работу легко: ты классно в компьютерах разбираешься, лучше меня. Сначала сам переедешь, можешь жить у меня, потом обживешься, снимешь квартиру, перетянешь семью. Многие ведь так делают.
– Звучит, конечно, заманчиво, но для меня нереально. Неохота мне дергаться. Пусть все остается как есть. Все происходит само по себе, я не хочу в это вмешиваться.
– Так решили за нас в высших сферах?
– Ага.
Игорь спустился по лесенке, оттолкнулся
– Ответь-ка ты мне на один вопрос, Димыч. Ты уже скоро полгода в Москве. Кем ты себя ощущаешь – провинциалом или уже москвичом?
– Ну у тебя и вопросы. Никем не ощущаю. Я про это не думаю.
Родители сидели у телевизора, смотрели шоу «Как стать миллионером?».
– Ну, как сауна? – спросила мама.
– Нормально. И недорого. В три раза дешевле, чем в Москве.
Мама кивнула.
Я зашел в детскую. Анюта и Макс лежали на диване, обнявшись. Макс мял ее грудь. Я сказал:
– Привет, молодежь. Сорри, что вошел к вам без стука.
– Ничего, мы не сильно стеснительные, – сказал Макс, не убирая руку с груди Анюты. – Как Москва? Ничего там еще не взорвали?
– Макс, у тебя что, крыша съехала? – сердито сказала Анюта. – Дима все-таки там живет, а ты такой бред говоришь.
– Да ладно, успокойся ты. Я, типа, пошутил, и Димон меня понял? Так ведь?
– Ну да.
– Ну так как там – в Москве?
– Как обычно. Зима. Снег. Холодно. Пробки.
– Когда назад?
– Завтра вечером.
– Надо нам как-нибудь к тебе в гости заехать, да, Анька? На Новый год, может? А то брателло полгода в столице, а ты у него еще не была.
– Да я не очень стремлюсь. Я бы лучше на Запад куда-нибудь съездила. А Москва меня чем-то отталкивает. Что-то в ней стремное есть, бескайфовое.
Воскресенье
Радиоузел поезда передавал старую песню «Землян»:
Но снится нам не рокот космодромаНе эта ледяная синеваА снится нам трава, трава у домаЗеленая, зеленая трава.Когда я ходил в третий класс, эту песню часто крутил сосед за стеной, Саня Громов. Потом он купил кассетник «Весна» и ходил с ним гулять на улицу. В кассетнике обычно играли песни, записанные с телевизора: Леонтьев, Боярский, Пугачева, Антонов, «Земляне». Я завидовал Сане, потому что у нас кассетника не было, только старый бобинный «Ростов», и к нему всего три бобины – Высоцкий, Окуджава и Визбор. Их папе давно записали бывшие институтские одногруппники. Папа слушал их редко: ни он, ни мама музыку не любили. Они вообще не умели развлекаться и отдыхать – жили только семьей и работой. Такие они и сейчас, единственное развлечение – телевизор.
Напротив сидела девушка с бледным лицом, в сером свитере, с короткими темными волосами. В ушах торчали наушники плеера «Sony».
«Трава у дома» закончилась, следующая песня была «Листья жгут». Я содрал открывалкой снизу стола крышку с «Балтики-тройки», сделал глоток. На моей полке сидели два деда. Их сумки, привязанные к тележкам, покачивались на третьей полке над боковыми местами. Дед со сморщенным лбом, в серой трикотажной рубашке, говорил:
– Я знаю одно. В Белоруссии сейчас лучше живут. Там и зарплаты, и пенсии больше…