Плачь, Маргарита
Шрифт:
— Что ты намерен предпринять? — резко спросил Рудольф.
— После Мюнхена вернусь в Кельн и постараюсь получить развод. Думаю, задержки не будет. Грете лучше пока побыть с тобой. Я потому и просил тебя приехать. А затем… я уже сказал.
Гесс пристально смотрел ему в глаза.
— Знаешь что, Роберт… Возможно, ты сейчас очень рассердишься, но у меня такое впечатление, что ты играешь сам с собой. Ходишь по краю и любуешься собой. Да я голову даю на отсеченье, что ты звонил мне в Рейхольд-сгрюн с другими намерениями. Два дня назад ты ведь решил порвать с Гретой? Станешь это отрицать?
Лей
— А потом ты передумал, в каком-то порыве, — продолжал Рудольф. — И в таком же порыве решил с нею сбежать. Но это было вчера. А что будет завтра? Так, может быть, сегодня… не нужно спешить?
— А где мой браунинг? — вдруг спросил Лей. — Ты в самом деле отдал его девчонке?
— Да. Нужно объяснить? Лей покачал головой.
— Просто я застрелил из него одного типа. Лучше было бы дать ей другое оружие…
— Что это за странное суеверие? — удивился Рудольф. — Я про такое не слышал.
Лей вздохнул.
— Так, вдруг в голову пришло…
Он налил себе маленькую рюмку коньяка и вопросительно посмотрел на Гесса. Тот поморщился, но кивнул. Они выпили. Лей налил себе вторую рюмку. Выпив, перевернул бутылку вверх дном и поставил на горлышко. Бутылка стояла.
— Ты, однако, фокусник, — усмехнулся Гесс. Он взял бутылку и попробовал поставить ее заново. Бутылка упала и покатилась. Рудольф снова попытался. — Как ты это делаешь? Почему у меня она не стоит?
Роберт взял бутылку и опять поставил на горлышко. Рудольф даже щелкнул по ней легонько пальцами, но бутылка точно приросла к столу. Он снова попробовал установить ее на то же место, и снова у него ничего не вышло.
— Что за чертовщина? Как ты это делаешь?
— Беру и ставлю. И больше ничего.
— Почему же у меня не стоит?
— Бывает, и у меня не стоит. И я не спрашиваю почему.
— Пожалуй, пойдем спать, — предложил Гесс. — Кренц сказал, утром у тебя очная ставка с этими… покушавшимися. Говорят, всех четверых арестовали.
— Четыре еврея — четыре петли, — медленно произнес Роберт. — Десять евреев — десять петель, сто евреев… А если тысяча? А миллион? Пожалуй, веревок не хватит, а? Да нет у меня жара. — Он оттолкнул руку Гесса. — Жаль, что ты не хочешь меня выслушать. Потому что это не мне — это тебе не стоит спешить.
— Я хочу тебя выслушать! Можешь не сомневаться! — воскликнул Гесс.
— Тогда слушай! Это недолго. Я сейчас пьян ровно настолько, чтобы мыслить наиболее трезвым образом, потому что трезвый я циник, а пьяный — романтик. Или наоборот. Но и то и другое не годится. Так вот, слушай. Я люблю твою сестру и хотел бы пройти с нею весь тот путь, который мне остался. Но это только фраза. Потому что, в отличие от тебя, в судьбу я не верю. Я знаю, что сам выбираю все для себя и для нее. А выбор этот довольно прост: если она уедет — со мной или без меня, — то, во всяком случае, останется собою. Если будет жить здесь, со мною, то любовь сделает из нее примерно то, что сделала из Елены. Или убьет. Ты прав, я осознал это не сразу. Сначала просто испугался. Но в последние сутки я много думал, очень много, Руди… Ты говоришь, я хожу по краю и любуюсь собой? — Он усмехнулся. — Не можешь ты так думать… Что бы там ни было, я об одном молился бы, если б мог, — чтобы нам
— Я никогда не возненавижу человека, который был честен со мной.
— Я тоже. Мы с тобой еще можем позволить себе такую роскошь, как честность, хотя бы между собой. И я снова повторю тебе то, что вижу — она любит меня. Она захочет стать мне другом и начнет жить, как живу я, дышать со мной одним воздухом… Вспомни, какой была Елена прежде… Какой отчаянно принципиальной, ненавидящей, не прощавшей фальшь, честной до ребячества! И что с нею стало! Она вся пропиталась каким-то ядом, научилась лгать каждым вздохом своим… И, наконец, просто перешла границу дозволенного, за которой — пустыня… Она и покаяться не может, и оправдаться ей не дано.
— Ты хочешь сказать, что нет покаяния тому, кем двигала любовь? Тогда и мы неприкаянны?
— Будем честны, Руди. В нашей программе девяносто процентов ненависти и только десять — любви. Нет, нам проще, старина. Мы ненавидим, а значит, мыслим, рассчитываем. А Грета…
— Роберт! Послушай себя! До чего ты договорился! Напророчил бог весть чего Маргарите. Нас всех обвинил в человеконенавистничестве… Если ты на самом деле так все воспринимаешь, то тебе, безусловно, следует бросить все. Но я не верю… Да ты сам не веришь себе…
Лей вдруг рассмеялся.
— Просто я так вижу! Но, конечно, не верю ни во что. Если б верил, писал бы музыку. — Он посмотрел на часы. — Ладно. Будем считать, что я попытался что-то объяснить, а ты — выслушать. Это уже хорошо. Спокойной ночи.
— Я-то пойду спать, — сказал Рудольф, — а ты что станешь делать? Пить здесь один?
Лей мельком взглянул на него.
— Знаешь, почему у меня бутылка стояла?
— Почему?
— Догадайся!
— Спокойной ночи. — Гесс поднялся. Он почему-то поверил, что Роберт не напьется в это утро, более того, вообще прекратит взбадривать себя бесконечной чередой рюмок и стаканов, по крайней мере, в ближайшие дни.
Вечером следующего дня Вальтер Гейм, прогуливаясь в парке с этюдником — для конспирации, — видел выезд длинного кортежа машин, повернувших к центру города.
Общество направлялось к баронессе фон Шредер, на большой прием, куда съехались все, кто желал выразить свою лояльность приобретающим все большую популярность энергичным лидерам НСДАП. Лидеров было четверо — к Гессу, Геббельсу и Лею присоединился прилетевший утром Геринг, сделав крюк по пути из Берлина в Мюнхен. Геринг никогда не упускал случая блеснуть на подобного рода мероприятиях, что фюрер и партия всячески поощряли.
Вальтер знал, куда направляется кортеж, а значит, знал, где будет Ангелика. Решимость увидеть ее снова сотворила чудо — художнику удалось проникнуть в дом фон Шредер под именем Генриха Шуленбурга, своего бывшего сокурсника по Академии художеств, доброго малого, сибарита и лентяя, приходившегося племянником графу Фридриху Вернеру фон дер Шуленбургу, известному веймарскому дипломату. Вальтер позаимствовал у Генриха фрак, визитку и прочие аксессуары молодого денди и отправился на прием с намерением вполне определенным. Он собирался ни больше ни меньше как решительно заявить о своем существовании всему имеющемуся в наличии окружению Ангелики.