Плачь, Маргарита
Шрифт:
— Не знаю, — слабо улыбнулась Маргарита. — Странное какое-то чувство. Мне всегда так хотелось домой, в Германию. Я всегда торопила родителей, а сейчас… хочется уехать. Неуютно здесь иногда.
— Здесь — это в Мюнхене? Или вообще?
— Сама не пойму. В Рейхольдсгрюне сначала было хорошо, а потом… И во Франкфурте тоже сначала было хорошо, до того как… — Она все-таки попыталась закурить, но зажигалка так сильно вспыхнула, что она бросила ее. — Все эти разговоры, монологи… Мне все время кажется, что сейчас кто-нибудь непременно заговорит об аннексии, репарациях,
— Не кто-то, а мой дядя, — поправила Ангелика.
— Здесь же не площадь и не клуб… Как он не понимает? — Грета снова сделала попытку закурить, на этот раз удачную. Она только чуть-чуть вдохнула дым и тут же закашлялась.
— А я умею затягиваться, — похвасталась Ангелика. — Правда, Рудольф велел мне не курить. Не стану его сердить. Представляю, как он разозлился бы, если б узнал, почему я вообще начала это делать! — Она вдруг фыркнула.
— Почему? — улыбнулась Маргарита.
— Да потому же, почему и ты сейчас. Чтобы не слушать Адольфа.
Теперь фыркнули обе.
— Представляешь, сколько я за три года этих «репараций» с «аншлюсами» накушалась? Между прочим, не одни мы такие умные, вот увидишь, непременно еще кто-нибудь сбежит.
Третьим «умным» оказался Грегор Штрассер, который тоже почувствовал себя неуютно в обществе, столь близком ему совсем недавно, но теперь стремительно отдаляющемся.
Грегор знал Адольфа не хуже, чем Рем. Он понимал, что тот сознательно и планомерно оттесняет от него людей, которых — почти всех — он, Штрассер, привел в НСДАП. Бороться с этим значило бы раскалывать партию, в чем безусловно и энергично поддержали бы его многие старые бойцы, но не поддержал бы ни один из тех, кто слушал сейчас в гостиной монологи подвыпившего фюрера. К тому же Штрассер был горд. В свое время он мог удержать Геббельса, но не стал этого делать. Мог удержать и Гиммлера. Он мог гораздо сильнее влиять на Гесса, всегда прислушивавшегося к нему, на Геринга, который с ним считался, на Лея…
— Однако у нас тут перемены… — Штрассер широко улыбнулся. — Девушки выходят замуж и по этому поводу решили закурить.
— Нет, не по этому, — тоже улыбнулась Ангелика.
— Я только сегодня узнал, — продолжал он, забрав у Маргариты зажигалку, — что, оказывается, и Грета невеста! Чудеса.
— Вам что-то не нравится, Грегор? — пересев к нему поближе, лукаво спросила Маргарита, которая Штрассера знала давно и всегда чувствовала себя с ним свободней, чем с другими соратниками брата.
Почему не нравится? Я люблю вас обоих. И за Роберта я просто рад.
— А за меня?
— За тебя… Тут у меня более сложные чувства. Но я знаю, что ты можешь быть с ним очень счастлива. Только позволь дать тебе один совет. Роберт сам может дымить с утра до вечера, но тебя с сигаретой он не потерпит. И вообще, никакого равноправия. С таким мужем, как он, тебе придется забыть о многих завоеваниях эмансипации.
Штрассер говорил с веселой улыбкою, но Грета его поняла. Этот прямодушный и добрый человек как бы шутя сказал ей очень важную вещь, которую ей следовало принять сразу,
Когда, вернувшись из Кельна, он извинился перед ней за то, что не сумел поговорить с женой и развод откладывается, она, глядя в его усталые глаза, ощутила, что любит его еще сильней, еще безотчетнее, чем прежде…
Маргарита тотчас ушла из курительной. К тому же она чувствовала, что у Грегора и для Ангелики найдутся какие-то важные слова и что ей при этом присутствовать не обязательно.
Совсем уж глухой ночью, когда гости разъехались, девушки снова сошлись вместе в комнате Ангелики. Обеим не спалось. Грета знала, что Роберт уехал, несмотря на все уговоры остаться еще хотя бы на одну ночь. У него была в Мюнхене большая и удобная квартира, но в ней никого не было. И все-таки он уехал, объяснив Рудольфу, что у него болит голова и что он больше не желает всех обременять своими трудностями.
После того как скрылась в темноте его машина, Грета ощутила такую тоску и одиночество, что пошла к Ангелике, которая эту тоску переживала теперь постоянно и как никто могла ее понять.
— Я знаю, тебе сейчас хочется плакать, — сказала она. — Хочешь, давай вместе поревем?
Они улеглись на широкую постель и повернулись друг к другу.
— Знаешь, почему он уехал? — продолжала Ангелика. — Потому, что у вас еще самое начало. А потом, когда ему будет плохо, он станет приходить к тебе.
— Ты так говоришь, как будто десять лет замужем, — улыбнулась Маргарита.
— У меня есть опыт.
— Откуда он у тебя?
— Ну, есть, понимаешь? Мы с Адольфом два года вместе.
— Это не то.
— То. Почти.
— Разве… это бывает почти?
— Бывает. — Гели опустила глаза. Она вдруг поняла, что сознательно идет на это признание, умирает от стыда, но все же делает его.
Но Грета еще не понимала.
— Я говорю о браке, о любви. А ты о чем? «Остановись! Зачем это ей? Она чистая», — приказала себе Ангелика и продолжала:
— Я… тоже о любви. Пла… платонической.
Маргарита улыбнулась.
— Такой нет! У любви нет определений. Она, как Афродита, — без одежд.
— Значит, у вас ее тоже нет?
— Еще нет.
— Но ты же говоришь: люблю. Ты лжешь?
— Слово не ложь. Слово — знак любви, но не любовь. Люблю — значит позволяю.
Гели побледнела и почувствовала это. «Остановись, остановись», — колотилось сердце.
— Послушай, а как ты полагаешь… Например, предположим… Ты говоришь «люблю», и проходит год, два, но… ничего еще нет, нет любви…
— Значит, он не любит.
— А его «люблю» — тоже только знак.
— Конечно.
— Значит, если вы оба говорите друг другу «позволяю», и ты делаешь все, а он… не до конца, то он… не любит?
— Или не любит, или…
— Что?
— Не знаю… Я что-то читала об этом. Бывают такие люди. Такой тип… или очень сильные, или совсем слабые. Они не совсем нормальны, то есть с головой у них как у всех, а с психикой — не вполне. Они могут быть, например, мазохистами.
— А что это?