Плачь, Маргарита
Шрифт:
Он, кивнув, направился к двери и вдруг услышал за спиной тихий вскрик поразившей Шери догадки.
Он не обернулся.
Салон фон Штейнберг обычно посещали франкфуртские аристократки со своими поклонниками, а также жены банкиров и промышленников. Дамский круг каждую зиму составлялся практически один и тот же, и появление нового прелестного личика было встречено с благожелательным интересом.
Фрау фон Шницлер, супруга одного из директоров «Фарбениндустри», и фрау фон Брук, жена руководителя металлургического концерна Хеша, обе не любившие столицу и обычно проводившие зимний сезон
— Терпение, медам, терпение… Ее кавалер представит нам свою даму, как только сочтет нужным.
Увидев вошедшего Лея, обе дамы были заинтригованы еще больше и в перерыве засыпали его вопросами о самочувствии и настроении. Роберт представил обществу фройлейн Гесс, вызвав некоторое разочарование.
— Сестра этого моралиста, — шепнула хозяйке на ухо молоденькая фон Брук, — и товарища по партии?.. О, это скучно.
— Скорее серьезно, — поправила ее фрау Амалия. — Или никак.
А Роберт вновь и вновь убеждался в неповторимости своей Маргариты. Улыбчивая и легкая в беседе, с безукоризненными манерами, она оставляла за собою право каждый миг оставаться собою. Едва зазвучала музыка и раздался сочный баритон бывшего солиста Санкт-Петербургской оперы, она тотчас забыла обо всем и погрузилась в мир сверкающих звездами венецианских ночей, серенад, страстных излияний, смелых чувств, ярких лиц и бесконечной свободы, пленительной и непостижимой для уроженки Севера.
Она слушала волшебные голоса, как будто впитывая их кожей; голубые глаза потемнели, губы вздрагивали… Взглянув на нее раз и два, Роберт подумал, что она сейчас не помнит о нем. Но он ошибался. Она думала о нем, только о нем, не домысливая, не приукрашивая, принимая его таким, как есть, — такого не похожего на фантазии ее юности. Но будь у него другие глаза, другие губы, другой смех, говори и двигайся он по-другому, она не полюбила бы так сильно. Ей нужны были эти глаза, этот голос, только эта неповторимая нервность в движениях и быстрая, как судорога, улыбка…
Вглядываясь в глубокие воды серебрящегося под луной венецианского канала, она видела отражение сидящего рядом с нею почти незнакомого человека, в котором вдруг сосредоточился весь ее мир.
Он тоже думал о ней, но иначе. Эта девушка, столь пленительная, пьянящая, отрезвляла его, как воспоминание о довоенной юности, полной самых возвышенных надежд, о ласковой матери, о первой чистой влюбленности — обо всем, чего больно было касаться, но не хотелось забыть.
В конце вечера, по традиции, заведенной хозяйкой, певцы выполняли просьбы гостей спеть то или иное произведение — романс, песню, серенаду.
— Вы знаете какой-нибудь русский романс? — спросил Роберт Маргариту. — Бедняги, наверное, с удовольствием спели бы на родном языке.
Грета, покусав губу, написала слово и положила записочку на поднос обходившего гостей лакея.
Просматривая заявки, певица радостно улыбнулась, развернув эту записку с одним по-русски написанным словом: «Соловей».
Романс был исполнен и имел большой успех.
— Я помню еще один русский романс, точнее, песню, —
— О чем она?
— Об одном разбойнике, о скале на середине реки, на которую никто кроме этого разбойника не поднимался. И еще одну помню о том же разбойнике, как он утопил персидскую княжну, которую любил.
— Эту я, пожалуй, тоже слышал, в Париже. Пел бас, Шаляпин. Вы его не слышали?
— Его нет, но о нем — много. А вы любите Париж?
Роберт усмехнулся.
— Любопытно, найдется ли такой европеец, который не любил бы Париж? А вот по поводу Берлина у нас с Рудольфом вкусы совпадают. Ни за что не хотел бы там жить.
— А если придется?
— Придется только в одном случае, и тогда фюрер найдет хороших архитекторов, чтобы перестроить все.
Она хотела что-то сказать, но машина остановилась возле ярко освещенного ресторана, название которого Маргарита не успела прочесть. Здесь тоже играла музыка, холеные лакеи легкими эльфами летали меж готических кресел и уставленных изысканными блюдами столов. В красноватом свете горели бриллианты дам. Роберт осторожно снял меха с плеч Маргариты.
— Вы думаете, это и есть мой мир? — спросила она, опустив ресницы. — Но я совсем другая.
— Вы разная. Сейчас вы такая, и я хочу любоваться вами. Жаль, что мы сегодня не сможем танцевать.
— Что у вас с рукой?
— Плечо болит. Я вчера был пьян.
— Вы могли бы выдумать что-нибудь, — улыбнулась Маргарита.
— Выдумать? Да нет, я жалею, что вы вчера не видели моих, как выразился ваш брат, акробатических этюдов.
— У меня довольно воображения.
— Ну и как?
Ее опущенные ресницы упрямо дрогнули.
— Если бы я вчера была с вами, мы сейчас могли бы танцевать.
Он усмехнулся, потом, не сдержавшись, вздохнул судорожно и тяжело.
— Что? — спросила она, посмотрев ему в глаза.
— Больше всего я боюсь того мгновенья, когда вы вот так же поднимете глаза и увидите, кто перед вами. А ведь это когда-нибудь произойдет.
— Что я должна увидеть такого, чего не вижу сейчас? Что перестала вам нравиться? Тогда я уйду. У меня хватит гордости. Я не дитя. И не слепая. Я знаю, что вела себя так, что почти вынудила вас… Нет, нет, не говорите ничего. Только одно… одну правду. Я должна ее знать.
— Я вас люблю, Грета. — Он не хотел этого говорить, но теперь следовало сказать всю правду. — В это трудно поверить, но клянусь вам, что произношу эти слова второй раз в жизни. Первый раз я произнес их пятнадцать лет назад моей жене, самой несчастной из всех женщин, которые меня знали.
— Значит, я буду второй? — улыбнулась Грета. — Второй не страшно.
Это было выражение Рудольфа. Лей хорошо помнил его. Гесс как-то, в 1927 году, когда Чарльз Линдберг совершил свой первый трансатлантический перелет из Америки в Европу, сказал, что хотел бы повторить полет, только в обратном направлении — с запада на восток. Его принялись отговаривать от этой авантюры, но он весело отвечал, что быть вторым не так страшно, как кажется, и с тех пор несколько раз повторял эти слова, вкладывая в них одному ему ведомый смысл.