Плачь, Маргарита
Шрифт:
— Вы же могли ее убить!
— Вы не боитесь мышей? — удивился Лей. — Впервые вижу такое!
— Как вы себя чувствуете? — спросила она.
— Прекрасно. Извините. Я посижу так еще несколько минут, а то как-то вышел сразу на улицу, и потом — три месяца с воспалением легких.
— Да, вы много… двигались, — заметила она.
— Это было забавно? Она смутилась.
— Нет, почему же? Я вас слышала в Берлине, в аэроклубе. Вы там совсем по-другому говорили.
— Но, заметьте, то же самое.
— Я заметила. Вы импровизатор?
— Но вы тоже импровизировали, —
Маргарита была поражена.
— Вы видели меня в зале? Странно…
— Почему?
— Но вы… так увлеклись. Мне показалось, вы забыли обо всем кроме своих…
— Вам показалось. Я никогда не увлекаюсь собой.
— Вы увлекаетесь идеей?
— Нет, властью. Идеи — это хлеб Рудольфа. Он надел рубашку, а повязку со свастикой сложил и сунул в карман.
— Едемте.
— А Руди?
— Я обещал ему сразу отвезти вас к Кренцу. Он тоже скоро приедет.
Они уже сели в машину, и он захлопнул дверцы, как вдруг ей стало страшно.
— Роберт, а… там ничего не случится?
— Непременно. Но Рудольф уедет, не беспокойтесь за него.
— А что?..
— Грета! Что вы хотите знать? Будет ли драка? Я уже сказал, будет. Молодежь любит драться. Ей это полезно.
Она смотрела на него во все глаза. Он, морщась, надел свитер, который лежал в машине, и под ним — бутылка коньяка… Роберту сейчас самое время было бы выпить, потому что настроение начало портиться, плечо болело. Единственная женщина, под взглядом которой он не мог глотать коньяк, была его жена. Теперь и Маргарита? Она уже отвернулась и глядела в окно, а он все не мог решиться.
— Почему же вы уехали? — вдруг спросила она.
— А вы бы хотели, чтоб я остался?
— Это было бы… честней.
— Да? Не думаю. Suum quiqe. Впрочем, для вас я готов на любой подвиг. Сейчас отвезу вас к сестре и вернусь. Правда, у меня правая рука не действует, но для вас…
— Я снова чего-то не понимаю, — вздохнула она.
Роберт все-таки открыл бутылку и сделал три глотка.
— Вы все понимаете, Грета. Причем абсолютно правильно. Но нужно принимать реальность такой, какова она есть. Эта реальность называется борьбой за власть. У нее нет ни правил, ни принципов. Есть только целесообразность. Кстати, та часть зала, которой занимается Рудольф, выйдет оттуда вполне невредимой.
— Мне кажется, невредимым оттуда никто не выйдет, — тихо проговорила она, точно сама с собою.
Роберт еще выпил.
— Вы правы. Перемена в умах совершается гораздо быстрее, чем утверждают философы. Наша борьба за власть есть одновременно борьба за умы. Сегодня и вы позволили себе немного побыть под гипнозом.
Он почувствовал, как она придвинулась поближе и положила ему голову на плечо. Он обнял ее здоровой рукой и отвернулся.
Роберт не проводил Грету в ее комнату, а отвел к себе, велел снять куртку и подождать его пять минут. Им нужно было поговорить, но прежде ему необходимо было сунуть голову под кран и переменить рубашку. Когда он вернулся, она взглянула на него с такой надеждой, что он устыдился
— Ну, рассказывайте. Что с Гели?
— Но это касается…
— Я уже понял, — прервал он ее. — Кажется, я понял и больше. Кто он?
— Вальтер Гейм. Художник.
— Это тот, с шарфом на шее, реалист? — поразился Лей. — Ну, теперь понятно, почему именно мне суждено было об этом узнать!
Он даже рассмеялся. Потом походил по комнате, сел в кресло напротив и взял ее руку.
— Грета, я понимаю вас. Но мне сейчас нечего вам ответить. Скажите Ангелике — нужно подождать.
— Мы ведь уедем послезавтра.
— Видите ли, все сложнее, чем кажется. Фройлейн Раубаль — человек, от которого впрямую зависит душевное состояние фюрера.
Много слов крутилось на языке, в том числе язвительных, но она не могла… Он сидел так близко, держал ее руку, и ее как будто парализовало. Это опять был гипноз — гипноз возможного, близкого счастья.
Рудольф возвратился через три часа, выдержав настоящий бой, к которому он был подготовлен, поскольку не первый раз сталкивался с отечественным рабочим классом, обладавшим, по выражению Отто Штрассера, «иммунитетом трижды обманутого».
Крепкие тридцати-сорокалетние парни, его ровесники, тем отличались от образованных людей среднего класса, что национал-социалистические софизмы ие оспаривали, а попросту не обращали на них внимания. Их интересовали конкретные вещи — работа, жилье, гарантии, сроки… Гесс уже много раз раскладывал само понятие национал-социализма именно по этим двум последним пунктам: «социализм» означал гарантии; «национал» — сроки. На работяг это действовало безотказно, так как «быстрый социализм» был именно тем, чего они ждали и чего не обещал никто кроме лидеров НСДАП. Когда же вставал вопрос об экспансии, у Рудольфа тоже имелись козыри (Версаль, репарации) и аргументы (рейнская зона, еврейский заговор)…
И все же он вернулся выжатым как лимон и раздраженным — Лей, как всегда, все сделал правильно, но, как всегда, чересчур, к тому же додумался привести с собою Маргариту.
— Если ты решил начать ее воспитывать, то мог хотя бы предупредить меня, — пенял он другу. — Я бы прежде объяснил тебе некоторые особенности ее характера, потому что эффект от сегодняшнего визита, боюсь, получился обратный.
— У меня и в мыслях не было ее воспитывать, — отвечал Лей. — Я уже сказал тебе, как мы с ней, по-видимому, поступим.
— Опять ты за свое! — взорвался Гесс. — Я уже списал ту болтовню на лихорадку и забыл!
— Напрасно. — Роберт казался совершенно невозмутимым. — У Той болтовни имеются серьезные основания. Я готов объяснить.
— У безумного поступка не может быть серьезных оснований!
Лей усмехнулся.
— Ты, наверное, считаешь, что еще мягко выразился. Значит, я всего-навсего сумасшедший? А я думал — дезертир, отступник, предатель…
…Стояла глухая ночь. Они встретились в гостиной на первом этаже, где Лей выкурил уже полпачки сигарет, дожидаясь возвращения Гес-са. Оба устали и были раздражены — каждый по своему поводу, и оба понимали, что крупного разговора им не избежать.