Пилюля
Шрифт:
Комендантша хлебнула водички и продолжила:
– Тут снова вся общага сбежалась. Некоторые звонили товарищам, просили тоже слушать. Как Бекяшев гол "лопатой" забил – все прыгали думала пол проломят. А как тебе не забили этот… Как? Буллит? Твоя то села на табуретку и зарыдала. Колобок "чего мол"? А она "я же это не увидела…" А смешной комментатор в конце так и сыпал "Боброва держат за свитер, за трусы, за всё, что можно держать…"
В комнате после обнимашек с Пилюлей и друзьями стали собирать праздничный стол. Абрамян притащил чачу, Попандопуло сало с чесночком, Анечка сварила макароны, а Колобок
– Убери. Мы в групповухе не участвуем…
Смеялись до слёз. Потом взялись за комментатора. Колобку запомнилось:
– "Шайба, пролетев последние препятствие между ног вратаря, влетела в ворота."
А, Пилюлька добавляет фразу Озерова:
– "Арбитр, принимая решение встаёт в красивые позы. Возможно, он раньше занимался балетом"…
За вечерним чаем Колобок по просьбе неугомонной подруги читал свои и чужие вирши.
– Я перед Новым годом на учениях под Ржевом был. Это от одной подруги из Калинина:
Поздравляю тебя, дорогой мой солдат.
Ты меня защитишь от врагов.
Будь же крепким и метким как твой автомат.
Я хочу, чтоб мы встретились вновь.
Не морозь своё сердце в снегах у Оки.
Будет трудно тебя отогреть.
В общем, Васька, спасай ты меня от тоски.
Как вернёшься вдвоём будем петь.
– Что ж ты с ней не спелся, – подкалываю, – Рожей не вышел?
– Да она при встрече спросила: "Кто такое мог написать: И, утратив скромность, одуревший в доску, как жену чужую обнимал берёзку!", а я не вспомнил тогда, что это Есенин и просто пошутил, сказав, что такую хрень мог написать только Буратино. Она обиделась и ушла. Правда мне потом сказали, что она Новый Год с одним лётчиком встречала…
– Видно не судьба, – философски заметил я.
– А, что такое судьба, по-твоему – полюбопытствовала защитница рифмоплётов.
– Представь, парень ищет девушку, которая помахала ему из трамвая. Девушка мечтает, чтобы этот парень её нашёл. Они вышли навстречу друг другу по одной улице, но не встретились.
– Почему? – вздыхает Пилюля.
– Не судьба, – отвечаю я.
16 февраля 1950 года.
На утренней пробежке не было Любочки. Амосов поведал, что её родители застукали их на месте преступления. Серёга гордо удалился, а девушке запретили любые встречи с ним.
– Любина мама узнала телефон Джеджелавы и затем позвонила в мой предыдущий клуб. Тот тренер подозревал, что я развожу шуры-муры с его дочерью. Вот и наговорил про меня… Отстаньте, ничего у меня там не было. Так… всего то пару раз в каптёрке по быстрому. Это ведь не считается?
После тренировки подходила Катя с Колобком (одна видать робела). Оба сделали жалостливые глазки как у кота из Шрэка. Васечка, крутя в воздухе руками для лучшего усвоения слов, попросил за замявшуюся подругу:
– У катиной крёстной артистки Елены Кузьминой завтра день рожденья. Катя хочет у Мстислава на магнитофон песню записать и подарить плёнку крестной. Девчачья песня нужна…
Вот
Вспомнив песни той молодости, говорю:
– Есть одна. Только она грустная. И петь лучше на два голоса.
– Это ничего, – быстро согласилась Катя, – я Анечку попрошу. Она не откажет…
В приёмной Василия Иосифовича, кроме секретаря сидел лётчик-майор, нервно теребивший ушанку. Я по-хозяйски снял шинель и повесил на крючок. Секретарь-капитан встал и пожав мне руку сказал:
– Вчера матч с сыном-школьником слушали. Бобров – его кумир. Сын как услышал, что форварда через борт перекинули, застыл от ужаса, а как комментатор сказал, что Боброва на носилках вперёд ногами понесли – расплакался. Сидел на кухне пока Бекяшев не забил. Потом снова плакал – от радости. Сегодня пошёл в хоккейную секцию записываться. Если возьмут, придётся коньки покупать.
Майор заинтересованно посмотрел на меня, и на всякий случай раскрыл шинель, продемонстрировав Звезду Героя. Потом собрался с духом и представился:
– Лётчик-испытатель Виктор Яшин. Я на ИЛ-28…
Тут он осёкся посмотрев на капитана. Капитан поняв, кивнул:
– У него подписка о неразглашении есть. Говори. Про ИЛы с майского парада все знают…
– Списали меня из армии полгода назад. На заводе вот ИЛы и МИГи тестирую. А я в часть хочу. В боевую. Уже куча знакомцев на Дальний Восток уехала. А мне генерал-полковник Вершинин ещё летом сказал: " Иди к Василию Иосифовичу. Он ветеранов не бросает, Может и поможет чем…"
Тут дверь открывается, вскакиваем. Генерал кивнув проходит в кабинет со скользнувшими за ним секретарём и Изотовым. Секретарь вышел, захлопывая папку. Кивнул мне. Захожу.
Генерал возбуждён. Не может открыть бутылку коньяка. Наконец получается. Набулькав грамм сто выпивает и говорит:
– В военное время за такое погоны срывали… Вот сволочь! Я и топливо им выбил, и премии за допполёты, а он – не было возможности организовать дополнительную учёбу на новой технике… А меня не волнует. Когда этих желторотых американские асы жечь будут… (Изотову) Сильно я ему дал?
– Губу и нос разбили. – чеканит Коля выкатив глаза.
– Ничего, до свадьбы заживёт. Зато теперь ребят учить начнёт… (мне). А ты, что тянешься? Не боись, не трону. Разговор наш хочу пересмотреть. Отсыплю тебе всего если не уедешь. Отдельная комната в общежитии, старший лейтенант плюс премия тыщь пять. Ты как?
– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант. Ваше слово твёрже гороха. Горький – значит Горький. Буду с осени у Маслова играть если медали возьмём.
– Твёрже гороха? – ухмыляется, – Изотов, принеси-ка нам чайку.
Начался торг. Сталин давил званием и авторитетом. Я упирался, понимая, что футбольный ВВС – это тупик. Тот же Бобров став главным тренером враз похерит футбольную команду. Тренировать хоккеистов у Боброва выйдет лучше.
Генерал возмущенно поражался моей наглости, но в конце концов мы пришли к консенсусу. В футбол я с Колобком по любому играть в следующем году буду у Маслова. В хоккей – следующий сезон за ВВС вместе с Пучковым на сменку. Причём буду в Москве только на время игр Чемпионата, а до этого съезжу в Горький – нужно будет команду собирать.