Пилигрим
Шрифт:
Выйдя на улицу, он прислонился к каменному забору, ограждавшему конюшенный двор. За полями виднелся Труа — городские огни и дым, крыши, деревья и башни. Пилигрим сощурился и представил себе другой город, в другом месте и времени. Залитый солнцем пейзаж выглядел там совсем иначе. Не такой зеленый и безмятежный — куда более сухой и тревожный. Царский город Троя вырастал во всем своем великолепии над Трувианской степью, спускавшейся к морю и Геллеспонту.
Пилигрим играл с образом Трои, как дети играют в волшебные сказки. Это был его Камелот и его Атлантида. Его Изумрудный город.
Город
Пилигрим закрыл глаза.
Из кузницы за спиной доносился запах горящих углей и стук молотков.
«Ничего не меняется, — подумал он. — Вся наша изобретательность направлена на сооружение боевых машин. Мы последовали за Леонардо в самые темные глубины его фантазии, забыв, что он проповедовал не только тьму, но и свет».
Пилигрим открыл глаза и снова посмотрел на раскинувшийся вдали город. Труа. Фабрики, склады. Предместья, изуродованные гигантскими уродливыми зданиями. По долинам мчались поезда, изрыгая дым и гарь, пугая овец, лошадей и коров. Над крышами висела серая туча пыли. И все было…
… как всегда.
«Неудивительно, что боги покидают нас, — подумал Пилигрим. — Мы сами их изгнали. Когда-то каждое дерево было священно, каждая травинка и горстка земли. Священными были камни и все живое, твари большие и малые… Каждый слон и муравей, каждый мужчина и каждая женщина. Все было священно: море, небо, солнце, луна, ветер, дождь, самые счастливые и несчастные дни… Все это было и сплыло. Остался только глухой и невидящий Бог, который объявил мир Своим созданием. Если бы хоть сотую часть преданности этому Богу люди отдавали живущим рядом с ними братьям и сестрам, у нас был бы шанс выжить. А так…»
Он опять закрыл глаза, и город пропал из виду. Пилигрим вернулся на конюшню.
— Мы поедем в Фонтенбло, — сказал он Форстеру.
От этого названия повеяло запахом лесов и плеском воды. Поблагодарив кузнеца за починку «рено» И заплатив ему, путники помахали на прощание лошадям и продолжили путь.
В Фонтенбло они остановились в лесу, взяли из машины заготовленную Форстером корзину, уселись среди папоротников и цветов и подкрепились бутербродами с курицей, грушами и картошкой фри, запив все это двумя бутылками «Монтраше».
Насытившись, Пилигрим прилег под зеленой кроной и, убаюканный тишиной, задремал. Форстер тоже прилег отдохнуть — правда, не смыкая глаз. «Отныне будем спать по очереди, — решил он. — Мы вступили на опасный путь».
Когда Пилигрим проснулся, он записал в блокноте, предусмотрительно захваченном Форстером с собой: «Отныне и до самого конца — только земля, воздух, огонь и вода. И больше ничего».
Он посмотрел на Форстера и сказал:
— Спасибо, что ты сейчас со мной.
Впервые в жизни он попытался выразить спою привязанность к камердинеру, и несмотря на скупость этих слов, они значили для Форстера очень много. Он долго будет их вспоминать.
Отель
В первый вечер они поужинали в ресторане рядом с отелем, на улице Берже. Поскольку лето было в разгаре, город наводнили туристы, и кругом звучала не только французская, но и английская, немецкая, итальянская, испанская, а также вездесушая американская речь.
— Ты только подумай, Кальвин! — прогнусавил рядом женский голос. — Мы с тобой сидим в настоящем французском би-и-истро! Никогда в жизни не чувствовала себя такой изысканной особой.
Изысканные особы были повсюду, и не только американцы. Англичане жаловались своим спутникам, что никто на континенте не понимает истоков величия Британии.
— Все дело в нашей выносливости! — твердил один.
— Все дело в нашей промышленности, — возражал другой.
— Все дело в нашем стремлении донести цивилизацию до несчастных негров во всем мире, — талдычил третий.
«Все дело в нашей кровожадности», — заметил про себя Пилигрим.
Когда принесли кофе и коньяк, Форстер осмелился спросить:
— С вашего позволения, сэр… Почему мы выбрали Париж?
Пилигрим положил левую ладонь на скатерть и раздвинул пальцы так широко, как только мог. Второй рукой он водил по краю бокала, то и дело смачивая палец слюной, чтобы усилить эффект.
— Мы приехали сюда, чтобы похитить одну даму, — ответил он.
На Форстера повеяло до боли родным шерлокхолмством. От возбуждения у него даже мороз по коже пошел. Похоже, ему предстояло сыграть роль доктора Ватсона.
Вспомнив персонаж, которого он собирался воплотить, Форстер погладил усы.
— И что это за дама, сэр?
— Мадонна Элизабетта дель Джокондо, — откликнулся Пилигрим. — Джоконда.
Мона Лuза.
Форстер побледнел.
— Но мы не сможем, сэр! Нам не позволят…
— Конечно, не позволят, — улыбнулся Пилигрим. — С какой стати? Это величайшее сокровище Франции. И скоро она станет нашей.
Форстер смотрел на него во все глаза. Потом заставил себя отвести взгляд. «Ничего не говори! — велел он себе. — Ни единого слова!»
— Какой приятный вечер, Форстер! — сказал Пилигрим, отпив глоточек вина. — Чудный вечер!
— Да, сэр, — отозвался Форстер. — Вечер на диво хорош.
В субботу утром, двадцать девятого июня, Пилигрим с Форстером пришли в Лувр. Пилигрим сразу заметил изменения, произошедшие в музее за последние три года. Многие картины, особенно самые известные, были застеклены. Сделали это по указу заведующего государственными музеями Теофиля Омоля, который, в свою очередь, выполнил просьбу хранителей Лувра. Беспрецедентное застекление писанных маслом полотен было выванo участившимися в последние годы актами вандализма. Рубенса измазали экскрементами (их благополучно смыли), Боттичелли порезали ножом (картину отреставрировали), а Джотто обнаружили наполовину вырезанным из рамы, что свидетельствовало о попытке похищения (к счастью, сам холст не пострадал).