Пилигрим

Финдли Тимоти

— Поешь! — сказала Эмма.

— Нет, — буркнул Юнг. И чуть погодя добавил: — Позже.

— Это же цыпленок, Карл Густав! Твое любимое блюдо. Фрау Эмменталь превзошла саму себя. Я уж и не помню, когда она так готовила!

Пахло действительно вкусно. Соус с эстрагоном и лисички со сметаной, цыпленок, фаршированный по-английски хлебом, луком, шалфеем и грецкими орехами, а в качестве гарнира — hariсоts verts (зеленые бобы, фр.) и крохотные свеколки размером с ноготь большого пальца. Однако все усилия фрау Эмменталь, пропали втуне.

— Как

мы могли его упустить? — вопросил Юнг, всплеснув руками. — Как это случилось?

— Ты отвлекся, мой дорогой. Точно так же, как в случае с графиней. Ты не был достаточно внимателен. Ты сидел в своем кабинете, развлекаясь с той женщиной.

Посмотрев нa жену, Юнг понял, что она говорит сама с собой. Эмма не обращалась к нему: она отрешенно уставилась вдаль, глядя в окно на клонящееся к закату солнце. Выглядела она довольно спокойной, но сидела в такой позе, еле заметно раскачиваясь из стороны в сторону, словно читала про себю мантру:

Тебя тамНе было.Ты был где-тоВдали.Мы всеЖдали тебя.Но тебя не было.Поймешь тыЭто когда-нибудьИли нет?

Что-то в этом духе, подумалось Юнгу. Как ни печально, Эмму можно было понять, особенно если вспомнить, что ей довелось пережить. Погибший ребенок, распадающийся брак, смерть Блавинской, а теперь еще исчезновение Пилигрима…

И все по его вине.

Характер не позволял Юнгу признать, что это правда. Никогда! Только не при Эмме. Это дало бы ей власть, которую он не мог позволить себе потерять. Однако в глубине души Карл Густав признавал ее правоту, хотя ни словом не ответил на молчаливый Эммин речитатив.

Вслух он сказал:

— Может, он подговорил кого-нибудь убить его? Мои люди обшарили все здание и окрестности. Известно только, что в последний раз его видели во дворе. Он гулял себе, а потом как сквозь землю провалился… Кстати говоря, остальные пациенты в это время пели песню на английском. А он исчез.

— Более половины пациентов Бюргхольцли — англичане, Карл Густав. Почему они не могут петь английские песни?

— Я не говорю, что они не могут. Я просто констатировал факт.

Эмма глотнула вина из бокала, поставила его на стол и принялась за еду.

— Как он мог убить себя, если все его прежние попытки кончались провалом? — спросила она. — Нет. Он нащел какой-то способ вернуться в мир. Мы найдем его здесь, среди нас. Ты послал кого-нибудь на перевал Альбис, где погибла леди Куотермэн? Может, он отправился туда?

— Нет, мне это даже в голову не пришло.

— Не думай о побеге мистера Пилигрима как о своей потере, Карл Густав. Поставь себя на его место. Куда бы ты поехал, зная то, что знает он?

— На край света, — ответил Юнг и наконец улыбнулся.

— Я

так не думаю, — возразила Эмма. — По-моему, он поехал в Париж.

— В Париж?

— Оскар Уайльд. Роден. Мона Лиза. В конце концов, Париж для мистера Пилигрима — что-то вроде духовной родины.

Утром из отеля «Бор-о-Лак» прибыл посыльный в зеленой ливрее ивручил Юнгу конверт, на котором было написано: «От Доминика Фрежюса» и адрес. Внутри оказалась прощальная записка Пилигрима, доставленная почтовым голубем.

— Finitо (кончено, итал.), — сказала Эмма. — Ты доволен?

Юнг ничегo не ответил. «Мой лучший пациент сбежал, — подумал он, — а жена явно точит на меня зуб. Пойду-кая в сад и закопаю еще одну могилку».

3

В пятницу, двадцать восьмого июня, Пилигрим и Форстер зарегистрировались в парижском отеле «Поль де Вер» на улице Берже, кварталах в шести от Лувра.

Отель, выбранный ими по путеводителю, предоставлял все удобства по умеренной цене. Пилигрим специально выбрал гостиницу среднего класса, а не шикарный отель или же какую-нибудь захудалую дыру, рассудив, что там их искать не станут, даже если кто-нибудь догадается о его пребывании в Париже.

Поездка заняла в общей сложности семь дней, поскольку их маршрут зависел от наличия более или менее сносных дорог. В основном это были козьи тропы, превращенные в восемнадцатом-девятнадцатом веках в проезжие трассы. Городки и деревушки, встречавшиеся на пути, изобиловали ресторанами, кафе, маленькими гостиницами и отелями. Из Базеля они поехали через Эльзас в Бельфор, а из оттуда через Лангре и Шомон — в Труа.

Там их машину осмотрел на конюшенном дворе местный кузнец, который основательно поднаторел в автомобилях и отлично разбирался в двигателях внутреннего сгорания.

Пока Форстер болтал с кузнецом, а тот прочищал мотор и смазывал маслом коленчатый вал, Пилигрим зашел в конюшню, с упоением вдыхая запах сена и лошадей. Единственный счастливый миг в этой малоприятной поездке — миг, которым можно было насладиться сполна. «Сено и кони, — подумал он. — Кони и сено. Я всегда любил их запах».

В памяти всплыла забытая картина: он работает помощником конюха в большом поместье. Вспомнилось и название места — Уотерфорд, но ассоциировалось оно только со стеклом. И с Ирландией. Что ж… Если я был когда-то ирландцем, ничего не имею против.

Да, а потом его повысили, и он стал выводить коней в ночное. Туманный рассвет, ледяная роса щиплет босые лодыжки… Он выезжал в ночное один или же вместе с другими конюхами. Когда конюшня и особняк скрывались в тумане, мальчишки садились верхом и во весь опор скакали навстречу заре.

«Боже мой! Это ощущение и запах… Пригнуться к конской спине, обхватить за шею… Вороные скакуны, чалые, гнедые и белые. Правда, белые очень редко… Вернуть бы время вспять! Лучшая из моих жизней, самая простая, хотя я не помню в точности, где и когда это было…»