Песнь Огня
Шрифт:
– Здесь нет ветра, – ответил Дубмен Пиллиш.
– Уважаемый ректор Пиллиш, – Бранко обрадовался поддержке и вспомнил старый титул Пиллиша, – на ваших плечах воистину мудрая голова. Как по-вашему, стоит ли нам подождать по меньшей мере до тех пор, пока снег не растает и путь не расчистится?
– Из всех доступных альтернатив, – ответил Пиллиш, – данная представляется альтернативой, сохраняющей возможность выбора из наибольшего количества… альтернатив.
Прозвучало это не так мудро, как хотелось бы, и Пиллиш поспешил добавить как можно громче
– Такова моя точка зрения! И я ее придерживаюсь!
– В свете этой точки зрения, – сказал Бранко, – предлагаю голосовать. Все, кто за голосование, поднимите руки.
Никто не спешил. Видя, что люди колеблются, Бранко пояснил:
– Сейчас мы просто решаем, голосовать или нет. Те, кто позволяет другим решать за них, могут не голосовать. Те, кто хочет сам выбирать, как жить, поднимите руки.
После этого руки подняли все, кроме Хазов и самых близких друзей семьи: Мампо, Скуча и Креота. Воздержался старый Редок Зем. Сирей и Ланки считали, что не имеют права голоса, потому что не мантхи, и тоже не голосовали.
Капитан Канобиус увидел поднятые руки и с любопытством подошел поближе. Разобравшись, что к чему, он хихикнул:
– Голосуйте не голосуйте – вы все равно на острове.
Бранко Так решил, что толстяк на его стороне.
– Значит, вы полагаете, капитан, что нам будет трудно покинуть этот… э… это место?
– Может, и трудно, – сказал капитан. – Может, и невозможно.
– Потому что снаружи свирепствует зима?
– Зима? При чем тут зима? Нет, нет, труднее всего – захотеть уйти… Простите, я должен вернуться к горшкам. Я готовлю вам удивительный пир!
Канобиус поспешно удалился.
– Да он ненормальный, – сказал Креот.
– Вовсе нет! – Госпожу Холиш очень расстроила грубость Креота – друг называется! – Он просто немного странный. А все потому, что он долго жил со свиньями, а с ними не поговоришь.
У Бомена появилась новая мысль. Он незаметно покинул собрание.
– Как видите, большинство изъявило желание проголосовать, – продолжал Бранко Так. – Кто хотел бы высказаться?
Вперед вышла Рада Вармиш с горько поджатыми губами и начала:
– Нужно подумать о детях. Я потеряла мужа. Я чуть не потеряла дочь. Я не хочу вести ее на смерть.
– Мы все должны подумать о детях, – сказала Лея Мимилит, обнимая своих троих.
Краса Мимилит сердито отвернулась: четырнадцатилетняя девочка уже не считала себя ребенком. Мелец Топлиш поддержал матерей:
– Мои девочки – самые маленькие. Мы ищем родину не для себя, а скорее для них. Детям там жить дольше, чем нам. Мы должны сберечь детей. Без детей не может быть родины!
– Клянусь бородой моего предка! – пробасил Креот. – Да вы все сбрендили! Послушайте старика! – Он указал на Редока Зема. – Он говорит: тут нет неба. Родины не бывает без неба! Это же коню понятно! Вы хотите больше никогда не видеть рассвета? Я – нет! Еще утро, а я сижу и обливаюсь потом. Я не хочу жить в чайнике! Уж лучше замерзнуть на просторе, под голубым небом!
– Мы же не останемся тут навсегда! –
– А потом снова проголосуем, – вставил Бранко Так.
– И что дальше? – прозвенел холодный голос Сирей. Девушка не хотела вступать в спор, не собиралась говорить таким тоном – но не выдержала. – Разве вы не понимаете? Утром Хазы уходят! Если вы останетесь, то куда пойдете весной?
Дело приняло новый оборот. Пеплар Вармиш, которая очень зауважала Сирей после плена, вежливо спросила:
– А что решила ты?
– Не важно. Я не мантх и даже не имею права выступать.
– Нет-нет, – возразил Дубмен Пиллиш. – Речь идет о жизни всех нас. Жизни и смерти. Ты тоже должна сделать выбор.
– Мне выбирать не из чего, – ответила Сирей. – Я выросла принцессой, на всем готовом. Я жила в раю, где у меня было все, что душа пожелает. Рай стал моей тюрьмой. К счастью, судьба меня вызволила. И я в тюрьму не вернусь!
– В тюрьму?! – воскликнула Рада Вармиш. – Эта долина не тюрьма! Мы сможем уйти, как только захотим.
Сирей промолчала. В глазах Кестрель читалось восхищение. Сирей поискала взглядом Бомена, но того уже не было. Обидно! Впрочем, она говорила не для того, чтобы покрасоваться перед ним. Кто-то должен был сказать правду! И все-таки жаль, что Бомен не слышал…
Бомен присел на камень у зеленого озерца. В теплой слизи нежились две свиньи. Они выставили пятачки из воды и внимательно смотрели на Бомена. Юноше было очень трудно завязать разговор. Свиньи оказались умнее коров, с которыми Бомену уже приходилось иметь дело, и именно это все осложняло. Свиньи привыкли, что люди их не понимают, и не верили, будто с Боменом будет по-другому.
– Пожалуйста, – начал Бомен, – помогите мне.
Это он сам себе, – проворчала большая свинья. – Не слушай.
Я не слушаю! – огрызнулась меньшая. – Сама не слушай.
Свиньи затихли, изо всех сил стараясь не слушать юношу.
Он уже не говорит. Значит, можно слушать.
Молчание.
– Я вас слышу, – сказал Бомен.
Свиньи переглянулись.
Он сказал, что нас слышит!
Мы же не разговаривали.
Зато теперь разговариваем.
А когда он сказал, что нас слышит, не разговаривали!
Может, он хотел сказать, что мы его слышим?
Я не слышу. Потому что не слушаю.
Я тоже.
Снова молчание.
А что, если он нас слушает?
Слушает, как мы молчим?
Как мы не слушаем.