Пешка в воскресенье
Шрифт:
— Но Клара, скорее всего, спит с каким-нибудь тупым янки.
Вокруг стоит крепкий запах свежего бензина и стародавней авторемонтной мастерской. Грок ловит себя на мысли, что мог бы отхлебнуть бензина, и его пугает перспектива такой стадии алкоголизма, когда человек пьет что попало и это становится для него нормальным. Ему причиняет боль безжалостный реализм Ханса: «…скорее всего, спит с каким-нибудь безмозглым янки». Он чувствует боль в своем списанном на пенсию сердце, представив Клару голой, с выбритым лобком, прижимающейся в постели к щетинистой как у кабана коже отвратительнейшего светловолосого янки.
— Безмозглые янки бывают не каждый день, — отвечает Грок.
Ханс расплачивается,
Шахразада закрывает свои двери. Грок заглядывает внутрь, где пахнет отсутствующими женщинами, остывшим дымом и ковром. Один из барменов сообщает ему:
— Сеньорита Клара ушла часа два назад с кавалером.
— Со свиным рылом, с тупым янки?
— Не знаю, сеньор.
Грок подходит к замызганному проститутками телефонному аппарату и звонит в отделение интенсивной терапии. После долгих и мучительных поисков его все же соединяют с Андреа: да, спасибо за звонок; он уже отключен; ты уже знаешь, что все состоится в восемь утра; будут, по всей вероятности, Саура, Бархола, Антонио Лопес и еще кое-какой народ, в общем, его друзья, его товарищи; надеюсь, что ты тоже придешь.
Итак, Андреа уже сменила боль супружеской утраты на пустые хлопоты, направленные на удовлетворение тщеславия: гранды живописи, которым она, видимо, позвонила, придут на похороны ее мужа, что означает посмертное (пусть и кратковременное) признание художника, который не продавал своих картин.
Грок вешает трубку и продолжает расспрашивать услужливого бармена. Похоже, что кавалер на самом деле янки, так как живет в громадном и дорогом отеле неподалеку. Грок выходит на улицу к Хансу, ждавшему его с мотоциклом, работающим на холостом ходу, и дает указания куда ехать. Через несколько минут Грок блуждает в функциональном лабиринте пустого отеля (есть такой бестолковый функционализм, о котором А. сказал ему незадолго до смерти, в тот же вечер: «Что касается Аска, это уже маньеризм функционального»). Он расспрашивает ночных консьержей, объясняет как выглядит разыскиваемый, называет его фамилию (в клубе, кажется, его звали мистер Миллер), и, в конце концов, получает от девушки, одетой как стюардесса в форменную одежду отеля, информацию, что мистер Миллер и смуглая сеньорита покинули отель полчаса назад.
Грок возвращается к мотоциклу и садится на свое место позади Ханса. Разговор идет при включенном двигателе:
— И вовсе она не спит. Они прикончили то, что у них было, и вышли, скорее всего, чтобы пропустить еще по рюмке. А после мистер Миллер отвезет ее на такси домой.
— Мистер Миллер. То есть все-таки тупой янки.
— Ты знаешь, где живет Клара, Ханс.
— Оставь это, Грок. Клара уже спит.
— Ханс, скажи, только честно, где живет Клара.
— Ты пьян, Грок. Завтра ты и не вспомнишь о Кларе. К тому же в восемь мы должны быть на похоронах твоего друга.
— Я говорил с вдовой. Придут известные художники. И я не пьян. До восьми мы еще можем разыскать Клару.
— Для чего?
— Если у тебя снова кончился бензин, я возьму такси.
Ханс трогает мотоцикл с места, не проронив больше ни слова. Грок, полный сил, снова мчится по городу, спящему стоя, как огромный мамонт. Скоро выясняется, что они направляются в квартал Консепсьон, где по старой традиции живут незамужние проститутки.
Можно было бы сказать Хансу, что, хотя ему и хватило прыти переспать со старой Пилар на глазах у ее мужа, он не понимает, почему Грок ищет юную проститутку, несколькими часами раньше побрившую свой лобок для него, ради его прихоти. Грок мог бы сказать Хансу,
«У каждой эпохи есть свои руины», сказал бы А., но он уже ничего не скажет.
— Это здесь — говорит Ханс, останавливая мотоцикл впритирку к бордюрному камню на центральном проспекте погруженного в сон квартала Консепсьон.
Грок направляется к подъезду, не спросив у Ханса номер квартиры и вообще полностью его проигнорировав. Старый германский эфеб Ханс, наверняка, когда-нибудь ночевал здесь у совсем еще юной Клары. И Грок ревнует уже не к янки, а к Хансу. Эта перемена происходит с ним мгновенно, пока он пересекает узкий тротуар. Нажав кнопку подсветки на панели с номерами квартир и фамилиями жильцов, он подряд просматривает весь список, сняв очки и прижав свой близорукий глаз/лупу к стеклу. В списке нет ничего похожего на Клару.
— Послушай, Ханс, как фамилия Клары?
— Без понятия.
Тогда Грок нажимает на все кнопки, звонит во все квартиры, вызывая целый град посыпавшихся на него голосов — сонных, бодрых, взволнованных, негодующих, ругающихся, заговорщических, молодых, старых, мужских, женских.
— Клара, сеньорита Клара! — повторяет он в домофон.
— Какая тебе к черту Клара, хулиган..!
И так далее, в том же духе.
На мгновение Грок замолкает, обдумывая ситуацию. Панель гаснет. И вдруг он снова начинает звонить — решительно, без разбора, пытаясь хоть у кого-то вызвать к себе сочувствие, но когда шквал голосов достигает опасного предела, молча отходит от двери.
— Они ее не знают или ничего не хотят о ней знать. А ты не ошибся номером дома, Ханс?
Ханс по-дружески иронично смотрит на него своими голубыми детскими глазами (абсолютно точно, что именно инфантильность заставила его купить этот мотоцикл на цирковых колесах). Ханс молчит. В большом доме открылось несколько окон, раздалось несколько криков, кое-где зажгли свет.
— Нам лучше убраться.
Грок влезает на мотоцикл, и какое-то время они бесцельно катаются по кварталу Консепсьон. Грок, не признаваясь вслух, отказывается от своих поисков золотого руна. Золотое руно он найдет, когда захочет, вечером или ночью в Шахразаде.
Ханс и Грок знакомы настолько давно, что не нуждаются в словах. Это глубокое взаимопонимание между мужчинами и называется дружба. Ханс чувствует, что горячее человеческое тело, повиснув у него на спине как тяжелый ранец, сдалось и берет управление делами (хотя никаких дел нет) на себя, выезжая из квартала с другого конца. Он держит курс к незастроенной территории, освоенной дневными козами и ночными пьяницами, находящейся между Консепсьон и кладбищем Альмудена, огромным кварталом мертвых… В лунках, выкопанных на пустыре, светятся лампадки маленьких костров, как в лунках на небесах — лампады звезд. Это пьяницы Восточной части Мадрида (точнее, Средне-Восточной), коротающие здесь ночь за выпивкой, сжигают все, что подвернется под руку, чтобы согреться. Грок понял, куда они приехали: