Пешка в воскресенье
Шрифт:
— Блядь, но у нас даже никакой бутылки нет с собой, Ханс.
Ханс прислоняет мотоцикл к холмику рыхлой земли и достает из заднего кармана брюк фляжку с джином.
— Сукин сын, и у тебя все время было это.
— Фляжка, такая же как у Хемингуэя.
Грок знает, что Ханс обожает покойного Хемингуэя. Его романы доступны пониманию механика, а, кроме того, Хемингуэй был человеком действия, страстным любителем скорости скаковых лошадей, мгновенной реакции быков и тореадоров. Ханс тоже профессионал в том, что касается скорости, но скорости моторов. Местность вокруг представляет собой совершенно открытое заснеженное поле.
Они неторопливо подходят
— Привет, ребята.
В ответ раздается коллективное, почти радушное, «привет». Ханс, найдя удобное углубление, садится на землю, скрестив ноги по-турецки, и пускает свою секретную хемингуэевскую фляжку с джином по кругу. Грок садится точно так же, занимая другую выемку. Между ним и Хансом оказывается худощавый алкаш с вытянутым профилем.
— Хороший джин, англичанин.
— Я немец, с вашего позволения. Но можете называть и англичанином. Меня зовут Ханс.
Прием в немногочисленное племя, кажется, прошел благополучно. Костер, сложенный из щепочек и прутиков, это упавшая звезда, возносящая свое скромное пламя вверх, как бы в стремлении вернуться на небеса. Время от времени кто-нибудь выплескивает немного виски или джина в огонь, чтобы оживить его.
— И огонь пьет, — говорит безголосый голос.
И все смеются. Заметно, что эта шутка среди них повторяется и повторяется. Фляжка Ханса, о наличии которой Грок не подозревал, доходит до него. Он прикладывается к горлышку с резьбой и находит, что джин действительно хороший. Этот Ханс — сукин сын, как все немцы. Я здесь умираю от жажды, а у него, оказывается, полно джина.
— Ты сукин сын, Ханс. Тащишь на себе целый бар джина и молчишь, в то время как я умираю от жажды.
После немеренного количества выпитого виски, Гроку приятно ощущать на языке и небе можжевеловый вкус. Он передает фляжку человеку с продолговатым лицом, своему соседу справа, и рассматривает присутствующих. Лица кажутся оживленными своеобразной мимикой за счет пляшущих на них отблесков пламени, но на самом деле неподвижны. Мужские и женские лица, выдающие пристрастие к алкоголю. Алкоголь, также как возраст (и нищета), стирает признаки пола. Смутно виднеющиеся носы, подсвеченные красным, особенно выразительны. Все похожи на меня. Я становлюсь похожим на них. Алкаши, по сути, не отличаются один от другого. У меня наверняка будет нос пропойцы-клоуна. Ведь я Грок. И Грок вспоминает, как всего лишь несколько часов назад, то есть совсем недавно, пенсионер Болеслао в ванне своего друга, как в урне для хранения праха, превратился в клоуна-алкоголика Грока. Произошел транссубстанциональный переход, о котором знает только он и о котором никогда никому не расскажет.
Новая жизнь, рождающаяся, когда заканчивается биография, если ты раньше не совершишь самоубийства. Свободная жизнь вне биографии, белоснежно пустая страница вне времени и пространства.
Грок воспринимает теперь выход на пенсию и одиночество не как конец пути, а как рождение нового человека, или нечеловека, что одно и то же. К компании присоединяется кресло на колесах. В нем Клара. Клара? Каталку толкает женщина постарше. Выполнив свою работу, она отходит в сторону. Грок понимает, что ему, поскольку он влюблен в Клару, в течение какого-то времени все молодые женщины будут напоминать Клару. Он пристально вглядывается в инвалида сквозь змеящиеся языки пламени, над которым выпивохи и попрошайки отогревают свои отекшие от холода руки.
Женщина-инвалид — смуглая красавица. В лице есть что-то восточное
Инвалидка не Клара, но, невзирая на инвалидность, похожа на Клару, как похожи друг на друга все красивые женщины. Она пьет то, что ей предлагают, как профессионалка, в растяжку, а потом вынимает из своего флотского жакета фляжку, такую же как у Ханса, и прежде чем передать дальше, отхлебывает из нее сама. Грок не знает, что это — виски, джин или что-то еще. Кажется, среди них принято приносить с собой что-нибудь на всех.
Грок ждет своей очереди к прибывшей в кресле на колесах фляжке не для того, чтобы добавить очередной глоток, а чтобы поцеловать инвалидку — через горлышко, опосредованно, просочившись сквозь рты и поцелуи приложившихся к этому горлышку до него. Все зовут ее Беа. У нее великолепные и бесполезные ноги.
Беа, Беа, — вздыхает влюбленный в Клару. Клара, Клара, — вздыхает влюбленный в Беа. Костер теперь разгорелся, его пламя стало выше и ярче, звезда родилась снова, и голос Ханса рассказывает разные истории про Грока (настоящего и выдуманного), которые все слушают с интересом. Они принимают Грока в свой клуб под открытым небом как Грока, и человечек с вытянутым лицом, сидящий справа, целует его в обе щеки. При этом один поцелуй получается горячим, а другой — холодным. Два поцелуя, выражающие дружбу и пахнущие перегаром.
Все отправляются в путь, не дожидаясь пока костер догорит. Несколько выпивох каждую ночь встречаются на кладбище, в пантеоне, возведенном в честь какой-то знаменитости, заброшенном, но защищающем их от холода, и вечеринка в полном составе переселяется туда.
Грок подходит к Беа, кажущейся ему прекрасной в сполохах пламени, и целует ее в широкий, четко очерченный чувственный рот.
— Сначала я поцеловал тебя в твою фляжку с джином, или с чем-то еще, не помню, что там было. Я поцеловал тебя через другие рты. А теперь — напрямик, потому что ты прекрасна и недоступна. Держи свою фляжку.
— Недоступна?
— Я так думал о паралитиках, но все равно влюбился в тебя, — в твое лицо. Оно — малайское, если смотреть анфас. А твой профиль — неоклассицизм. Я всегда считал, что лицо важно для секса. Если лицо мне не нравится, то и гениталии не интересуют.
— Хочешь везти мое кресло до Альмудены?
Ее подруга (любовница?), разомлев от красного вина, уснула, сидя на заснеженном бугорке, и ей больше ничего не надо. Грок, окончательно придя в себя, охотно толкает кресло-каталку Беа, старательно объезжая ямы и другие неровности пересеченной местности, выдерживая направление и следя за тем, чтобы вовремя сманеврировать. Он неожиданно счастлив (с ним такого никогда раньше не случалось), толкая кресло-каталку паралитички по колдобинам сквозь ночную мглу, по дороге, ведущей к кладбищу через всю планету, покрытую снегом и вымершую.
У Беа (Беатрис) длинные ноги, необычное лицо, стройная фигура, влюбленный взгляд и улыбка канальи. Беа понимает, что, жива наполовину и поэтому решила пуститься во все тяжкие, сгореть без остатка, оставив смерти лишь безжизненный, пустой куль женского тела. Она рассказывает об этом Гроку во время долгого и трудного перехода по рытвинам из квартала Консепсьон (где он не нашел Клару) в квартал мертвых, то есть на кладбище Альмудена — громадный мадридский супермаркет из прежних времен, сегодня щедро осыпанный снегом.