Пес Бездны

Мак-Грегор Дункан

Бритуниец выплюнул откусанный ноготь на стол и поднял глаза на Конана:

— Значит, Куршан украл у тебя приятеля и потребовал за него выкуп?

— Да, — хмуро кивнул Конан.

— Сотню золотых?

— Хвост от дохлого ишака он получит, а не сотню золотых.

— Ну, это ясно, — важно молвил Длинный Анто. — Никакой сотни мы ему не дадим. И полсотни тоже. Впрочем, может быть, он согласится на двадцать?

— И дырявого медяка не дам! — прогремел варвар, сжимая в кулак огромную лапу.

Он и не заметил, что бритуниец сказал «мы», тем самым вступая в его игру. А Длинный Анто, который за все время пребывания в Шадизаре так и не обзавелся верным товарищем, и

впрямь решил помочь грозному варвару. Ум его вовсе не был так короток, как представлялось многим. Он отлично понимал, что свора нахлебников, с утра до ночи жужжащих ему в ухо льстивые речи и жрущих на его деньги, исчезнет в тот миг, когда удача отвернется от него — и даже наверняка на долю мига раньше. В Конане же он узнал того, кто без лишних рассуждений отдаст за друга правую руку и никогда ничего не потребует взамен. И пусть сейчас он твердит сколь угодно, что Ши Шелам есть сущий хлам и дешевизна, что и дырявого медяка он не даст за него Куршану, что скорее земля уйдет у него из-под ног, чем он хоть на вздох пожалеет о приятеле, было ясно: он не успокоится до тех пор, пока парень не вернется целым и невредимым. Не стал бы он иначе заводить беседу с полузнакомым вором, не стал бы слушать его болтовню (Длинный Анто не заблуждался на свой счет и в душе всегда весело хохотал над тем, кто внимал ему почтительно, безуспешно пытаясь уловить смысл рассказа). Судя по тому, что говорили о юном варваре в городе, он не любил терять понапрасну время; он был решителен, смел и ловок; речи его отличались краткостью, а взгляд — гордостью. В общем, именно такой друг был просто необходим бритунийцу.

— Но если мы не станем платить Куршану, он убьет Ловкача, — пожимая плечами, сказал Анто.

— Тогда я убью его, — мрачно отозвался Конан.

— Жизнь за жизнь, смерть за смерть? Вряд ли сие разумно. У меня есть другой план…

Варвар поднял на него синие, чуть помутневшие от выпитого пива глаза:

— Что за план?

— Мы выкрадем Ловкача обратно.

— Нет. Сын Крома никогда не будет воровать свою собственную вещь.

— У вора не грех украсть.

— Чужое — не грех. А мое он должен вернуть сам… — Конан вдруг умолк, с подозрением посмотрев на Длинного Анто. — Хей, приятель, а тебе-то что за дело?

В отличие от бритунийца, в голове его не было и тени мысли о дружбе с этим парнем. Прознав о том, что он часто видит разбойника Куршана и даже в некотором смысле является его наперсником, Конан решил найти его и выяснить, каковы намерения похитителя, каков его образ жизни и как распределяется охрана в его доме. Ибо план освобождения Ши Шелама уже был разработан им нынешним утром и менять его он не собирался.

— Я только хочу помочь тебе, — растерянно сказал Анто.

— Тогда скажи, имеет ли Куршан обыкновение покидать дом и сколько охранников его сопровождает?

— Имеет… Два охранника и большой черный пес по кличке Мухруз. У него сильные лапы, острые зубы и мощные челюсти — я его боюсь.

— Вздор! Я насажу его на свой меч, как петуха.

— Ох, северянин, отважны твои речи, да не так просто убить этого пса. Кажется, даже бойцы Куршана стараются не подходить к нему ближе чем на три шага. Не раз мне приходилось наблюдать, как они скрежещут зубами при виде этой мерзкой злобной твари, которая рычит на всех, кроме хозяина, и норовит окатить твою ногу при первом удобном случае. Клянусь, друг, я замечал в ее красных глазах презрение ко всем людям. Можно подумать, что сам Нергал породил отвратительное чудовище, в поганом нутре его посадив и взрастив ростки ненависти.

— Вижу, не нравится тебе этот зверь, — усмехнулся варвар.

— Не нравится, — с

жаром подхватил Длинный Анто, прижимая руки к сердцу. — Еще как не нравится! Слыхал я, — он понизил голос и далее продолжал таинственным шепотом, — что лет этак шесть назад Куршан заплатил тысячу золотых одному колдуну и тот вынул сердце у одного молодого зингарского рыцаря, а потом… Ты понял, Конан? Потом это сердце забилось в груди Мухруза! О, если б Куршан не лелеял его, как себя, не осыпал поцелуями его слюнявую морду, я бы наверняка давно отравил гадину! Или всадил бы кинжал в брюхо.

— Хм-м… — Печать скуки и раздражения спала с лица Конана, и в глазах (первый раз за все время) появился интерес к беседе с бритунийцем. Пожалуй, он готов был внести в свой план некоторые изменения. — Говоришь, лелеет его? Осыпает поцелуями?

— Угу, — угрюмо кивнул вор, не в силах отделаться от неприятных воспоминаний. — А может, я утопил бы его — напихал в мешок камней потяжелее, сунул туда чудовище и…

— Э, остынь, — Киммериец сделал знак подавальщику, и тот заспешил к их столу с кувшином свежего пива. — Думаю, он откусит тебе руку или еще чего-нибудь, едва ты подойдешь к нему поближе. Нергал с ним! Ты лучше скажи, насколько дорог он Куршану и насколько Куршан дорог ему?

— Никогда не видал, чтоб зверь и человек так обожали друг друга, — ответил Длинный Анто.

— Кто тебе сказал, что Куршан человек… — пробормотал варвар, вновь погружаясь в свои мысли.

— Конан…

Он не ответил.

— Конан… Сдается мне, я понял, к чему ты ведешь…

— Ну? — слегка усмехнулся киммериец, поднося ко рту полную кружку.

— О, достойнейший муж с силой льва и головой мудреца, — торжественно начал Анто, — каждое слово твое стоит золотого, каждый поворот мысли твоей стоит десятка золотых. Так позволь же рассказать тебе о высоких чувствах, порожденных душой моей, которая восхищена и обрадована…

— Плевать на чувства, — отмахнулся Конан. — Да и душе твоей рано радоваться, Вот дня через два…

Он снова замолчал, но не потому, что не хотел посвящать вора в свой замысел, а потому, что вдруг остро ощутил уходящее зря время.

— Дня через два, — повторил он, поднимаясь. — Не позже, клянусь бородой Крома. Прощай пока.

— Я с тобой, — твердо сказал бритуниец и поспешил следом.

* * *

Куршан — огромный, как холм, пузатый, толстозадый, покрытый черным густым волосом с ног и до самой шеи — возлежал на широкой скамье в своем чудесном внутреннем дворике, пил дорогое вино и вкушал яства. Его самодовольная физиономия с обвисшими щеками была обращена к небольшому круглому предмету, зажатому в толстых коротких пальцах, — то бишь к зеркалу. Собственная внешность казалась несчастному идеалом красоты, и он никогда не уставал любоваться ею, справедливо полагая, что прекрасное благотворно влияет на развитие и здоровье человека. Именно для этой цели им были приобретены зеркала в таком количестве, какого вполне достало бы для того, чтоб проложить дорогу из Шадизара в Султанапур.

Утро Куршан начинал обычно с внимательного осмотра своего носа, мясистого и угреватого крючка. Затем он постепенно, дабы не упустить и краткого мига наслаждения, переводил взгляд на правую щеку, потом — на низкий морщинистый лоб, потом — на левую щеку и, наконец, на тройной подбородок. Этому занятию он предавался неспешно, со вкусом, во время утренней трапезы. Когда же блюда и бутыли опорожнялись, Куршан, испытывая священный трепет, взбирался на вершину блаженства: уставившись в зеркало, он пожирал глазами свою широкоскулую морду целиком, вовсе не подозревая о том, что она могла бы явиться образцом подлинного безобразия.