Первый ученик

Яковлев Полиен Николаевич

— Есть. Из любой подворотни могут выскочить. Ты близко к забору не держись. А вот как дождь хлынет, так тут ни пройти, ни проехать. Мать как-то шла, а у нее калошу засосало. Искала, искала, и не нашла. Так и вернулась домой в одной левей. Это у нас тут часто случается, калош не напасешься.

— Удастся или не удастся? Как думаешь? — шепотом спросил Самоха.

— Попробуем.

— Хоть бы удалось.

— А попадемся — ох, и будет нам.

— Мне что, — сказал Самоха. — Мне и так вылетать, а вот тебе… Ты лучше не суйся вперед.

Вообще, если удирать — ты беги первым, а меня, если поймают, — пусть убьют, а не скажу, с кем был. Скажу: «Один». Вот и все.

— Нет, вместе так вместе. Иначе я не согласен.

— Мало ли что не согласен. Ты не спорь. Вечно споришь со мной.

— Ну, ладно, иди. Вон уже и Вокзальная улица.

На Вокзальной светлей. Тут даже газокалильный фонарь высоко раскачивался над перекрестком. Он один, собственно, и освещал улицу, борясь с наседавшим на него туманом.

Началась мостовая. Грязная, скользкая, но идти все-таки стало лучше.

Пересекли запасные пути, прошли мимо желтых глазищ засаленного паровоза, под черным брюхом которого что-то сердито шипело и клокотало, наткнулись на мрачное, длинное здание товарной станции и вышли на перрон под тяжелым железным навесом.

Вот и шумный вокзал с зеркальными окнами первого класса. Сквозь окна виднелись официанты. В черных фраках, с белыми салфетками через руку, они скользили, поглядывая на пассажиров, между столиками, за которыми сидели нарядно одетые штатские и военные. Выхоленные офицеры поблескивали серебром и золотом погон, звякали шпорами. Суетились носильщики: прибегали и убегали. Заслышав колокол, они быстро хватали чемоданы, картонки, баулы, саквояжи и саквояжики и, обгоняя друг друга, спешили к поезду.

Пройдя по перрону, Самоха и Мухомор влились с толпой в мрачный зал третьего класса. Бурый табачный дым скрыл от них большое, перерезанное железными балками помещение. Все оно казалось каким-то скользким и липким. На полу густо лежали плевки, шелуха. Столиков, бритых официантов, саквояжей и саквояжиков, офицеров и пуделей, девочек с куклами — ничего этого здесь не было. Армяки, тулупы, шали, выцветшие кацавейки, пудовые сапоги, тихие, мягкие лапти…

И только одна «величественная» фигура маячила над толпой, фигура вокзального жандарма Дутикова.

— Дзынь-дзон! — шагал он, отзванивая шпорами.

Дзынь-дзон,Царь — закон.Дзынь-длю,Всех сошлю.Дзынь-длин,В Саха-лин.

Показав друг другу глазами на Дутикова, Мухомор и Самоха засмеялись:

— Ну и лошадь!

Наконец выбрались из

толпы, вышли на привокзальную площадь и пересекли ее. Широкой улицей, гремящей ломовиками, поднялись к ярко освещенной церкви, быстро обогнули ее и вышли переулками к центру города.

Светло.

Магазины сияли огнями. Вылощенные приказчики почтительно сгибались перед нарядными дамами и суетливо раскладывали на прилавках товары. У магазинов стояли блестящие экипажи, ожидавшие своих господ. По тротуарам двигалась праздная толпа.

На перекрестке — городовой. На нем, чуть набекрень, плоская барашковая шапочка с медной номерной ленточкой вдоль. Из-под шапки глядели:

лоб — низкий и вдавленный,

зорко — масляные глаза,

припухший от водки нос и

жесткие, как у моржа, усы.

Шашка, два рыжих шнура — один к свистку, другой к револьверу, крест-накрест башлык, валенки.

Стоит…

Следит…

— Куда прешь? Что несешь? — набрасывается он на мужичка. — Не видишь — главная улица?

И спроваживает его в темный переулок.

А на главной улице свет, нарядные господа… Ни мужичков, ни рабочих…

Для рабочих есть темная и грязная окраина, для мужичков — Сенной базар с вонючим постоялым двором.

А здесь — центр.

Здесь! — магазины.

Здесь — клубы.

Здесь — мужская классическая гимназия.

Мухомор и Самоха остановились.

В окнах гимназии было темно.

— Пойдем, — тихо сказал Мухомор.

Вошли в калитку. Быстро пробежали по асфальтовой дорожке и очутились у парадных дверей.

— Открыто! — удивленно и радостно шепнул Самоха. — Вот удача. Теперь не надо и в окно лезть. Шмыгнем?

Скользнули в знакомое неприветливое помещение. Широкая лестница, раздевалка и коридор.

Постояли, прислушались.

— Бом! — ударили в коридоре часы.

— Половина какого-то, — шепнул Мухомор, — наверно, десятого…

— Интересно, Аким спит или нет?

— В том-то и дело… Давай снимать сапоги.

— Понесем их в руках или как?

Посоветовавшись, решили сапоги взять с собой.

— Ключ бы, а?

— Иди… Тсс…

На цыпочках, вдоль коридора, Самоха и Мухомор двинулись в путь. Вот восьмой, вот седьмой класс. Вот шестой… Вечером гимназия совсем не такая. Днем противная, а сейчас страшная. В окна с улицы падал свет. На полутаинственные квадраты… Паркет чуть скрипит. Малейший шорох далеко уносится по коридору.

— Тсс… — остановился Самоха, — у Акима, кажется, свет…

— Да… Не спит, старая кочерга…

— Ключ у него всегда на веревочке… На гвозде…

— Знаю…

— Прячься!

— А ты?

— А я звякну, — сказал Мухомор, вынимая ножичек. — Я знаю как…

Самоха осторожно вошел в пустой класс, стал за доску. Ждет…

Мухомор поскреб ножичком электрические провода, соединил их — и вдруг у Акима мелко задребезжал звонок.

Миг — и Мухомор рядом с Самохой.

— Слышишь? Идет.