Первый ученик

Яковлев Полиен Николаевич

— Ясно, — подтвердили другие.

— У меня по всем предметам пятерки, — сказал Мухомор, — а вот один Швабра меня режет и режет.

— Понятно, почему режет. За Амосова заступается. Швабра с тоски умрет, если ты Амоську опередишь.

— Эх! — встал Самохин. — Беда мне с вами. То ли дело я. Никаких у меня сомнений. Есть и буду последним учеником.

И он, забравшись с ногами на парту, продекламировал:

И скоро на радость соседей-враговМогильной засыплюсь землею.И будете плакать

вы ровно семь днейНад тихой и бедной могилой моей.

Спрыгнул с парты и сказал:

— Еще то прими во внимание, Мухомор, что твой отец на паровозах ездит и нефтью от него пахнет, а Колин папочка на рысаках выезжает, и одеколоном от него прет на версту. Флер-д-оранж, гвоздика-моздика…

— Это к чему ты? — удивленно спросил Медведь.

— А к тому. Не понимаешь разве? К тебе директор в гости придет? Не придет. К Мухомору придет? Не придет. А к Амоське придет? Придет. Видал-миндал? Тут, брат, тонкая механика.

— Это верно, — сказал Корягин.

— А слыхали, — понизил голос Мухомор, — в городе что делается?

— Что?

Мухомор посмотрел вокруг себя и сказал еще тише:

— Аресты пошли. Нескольких рабочих и одного приезжего забрали и отвезли.

— Куда?

— Известно куда. Не на бал же их повезли. В тюрьму.

— А за что? — спросил Самохин.

— Я знаю, — шепотом сказал Корягин, — только…

— Что?

— Тсс… Бух идет. Его папаша…

Подошел Бух, сказал весело:

— Наше вам, друзья сердечные, тараканы запечные.

— Так… — спустя минуту холодно ответил Самохин. — Дальше что?

Бух с удивлением посмотрел на сидящих. Не знал — сесть ли рядом или уйти. Уж больно неприветливо встретили. Сказал чуть заискивающе:

— Как же это ты, Мухомор, со шпаргалкой вляпался?

— Тебя Амосов звал, — выпалил вдруг Самохин. — Он там, в коридоре… Ищет своего друга…

— Да я только что с ним виделся.

— Ну, значит, мало виделся. Ты бы еще повидался.

— Не хотите, чтобы я с вами сидел, так и скажите, а дурака нечего валять, — обиделся Бух. — Нужны вы мне, как собаке пятая нога.

— Вот-вот… А ты нам нужен, как второй хвост сороке. Шел и иди себе.

— Идиоты! — выругался Бух и ушел.

— Перебил только разговор, — сказал Самохин. — О чем это мы говорили? Да, вспомнил: кто будет первым и кто последним учеником. Вот вы думаете, что я взаправду дурнее вас всех. А почему я не учусь? Не могу? Не умею? С досады я. Как после болезни Швабра меня загонял, забыли? Думаете, мне это легко было? Да вы знаете, сколько я с тех пор печальных стихов написал? Хотите покажу? Показать?

— Покажи, — попросили товарищи.

— Только вам, как друзьям. Никому не рассказывайте, а то… смеяться будут некоторые…

Вздохнув, Самохин вытащил из кармана записную книжку, развернул ее и прочитал тихо:

У окна я сижу. Дождь стучит и стучит.Вон, под кровлей, нахохлилась птичка…А у птички тоскливый и жалобный вид,Вся продрогла, озябла синичка.Скоро-скоро ударит морозЖаль мне птичку-синичку до слез,Да и мне жить осталось немножко,Дождь стучит и стучит все в окошко…

Корягин, Медведев и Мухомор широко раскрыли глаза, уставились

на Самохина и не знали, что сказать.

— Печально? — спросил Самохин.

— М-да… — растерянно ответил Мухомор. Он сам не знал — печально это или не печально. Как будто печально, а вместе с тем ему было почему-то смешно немного. Но он не хотел обидеть друга и спрятал улыбку.

— А вот еще, — вздохнул Самохин, посмотрел на потолок и начал:

В море буря бушевалаВот уже двенадцать дней.В море шхуна погибалаПод названием «Сидней».Возле мачты на «Сиднее»Капитан стоял в плаще.Он скомандовал: «СмелееБудьте, братцы, вообще».А матросы: «Что за горе?Не страшит нас буря, нет!Переплыть должны мы мореИ объехать целый свет».Но волна тут налетела,Шхуну в щепки разнесла.Буря грозно песню пела,В море плыло два весла…

— Нравится? — спросил Самохин.

— Нравится, — сказал Мухомор. — Это лучше, чем про синички. Тут буря, матросы… А там что? Плаксивый кисель какой-то. На кой шут ты про птичек пишешь? Девчонка ты, что ли?

Самоха сконфузился;

— Да это я так… Я те стихи порву. Хотите, еще прочитаю? Только вы никому не говорите, что я стихи…

— Не скажем, не беспокойся. Только вот что: ты объясни нам, почему в море плыло два весла? — спросил Корягин.

— А сколько же тебе надо?

— Да мне ничего не надо. Я так. Непонятно это.

— Чего ж тут непонятного? Шхуна погибла, а весла поплыли.

— Так… — удивленно сказал Мухомор. — Печальный ты человек, Самоха. И это все с тобой Швабра сделал?

— А то кто же? Из-за Швабры я и не учусь, а тут еще отец… У нас дома такое делается… Мать только и знает, что плачет. Поплачет — кричать начинает, покричит — опять в слезы. Надоело мне все это. А вчера отец с пьяных глаз горшок с геранью с окна столкнул. Горшок вдребезги, а отец ко мне: «Не учишься, баклуши бьешь. Я за тебя деньги плачу». Насилу я вырвался.

Жалко стало товарищам Самоху. Чтобы переменить разговор, Алешка Медведев сказал:

— Так кто же у нас будет первым учеником — Мухомор или Амосов?

— Давайте, — сказал Самохин, — против Амосова заговор устроим. Добьемся, чтобы Мухомор был первым.

Мухомор встал.

— А зачем это надо? — строго спросил он. — Охота связываться!

— Да ты пойми, — горячился Самохин, — разве это справедливо? Да я, если б только мог, я б теперь из кожи вылез, чтобы паршивого Амоську с первенства сбить. Швабра уронит платочек, а Амоська уже тут как тут. «Извольте ваш платочек. Вы обронили платочек…». Ну, поднял и подай, а чего же на задних лапках прыгать? Противная морда! Слушай, Мухоморчик, ну сделай нам удовольствие, утри ты Амоське нос. Иначе, знаешь, я его, честное слово, побью или… Или его мамаше ротонду грязью обляпаю. Ну, будь другом, сделайся первым учеником.