Перстень Тамерлана

Посняков Андрей

– Что-то не спится.

Салим хмыкнул. Иван, приподнялся, сел. Он так ждал этого момента.

– Ну что, продолжим беседу? – тихо произнес Раничев. – Меня интересуют несколько моментов. Первый – кем был убитый около собакинской усадьбы парень? Второй – какое отношение к нему имею я? Третий – кто такой ты? И четвертый – человек со шрамом, ты про него уже говорил как-то. Если не можешь ответить – не отвечай, хорошо?

– Почему ж? Отвечу, – так же тихо отозвался парень. – Убитый, Каюм, был лазутчиком. Ордынским лазутчиком – и, как выяснилось, должен был передать сведения о предательстве Аксена… гм… неважно кому. Но был убит, вероятно, самим Аксеном либо кем-то из его подручных. Ты, Иван, отношение к нему имеешь только в глазах обоих Собакиных – старший-то тоже тем озаботился, видно, подозревал сынка, и не зря. Да еще и Феофан, епископ, тебя подозревал и, похоже, воевода с наместником. Ну про этих ты и сам ведаешь. О епископе ничего не скажу – не знаю. На третий вопрос отвечать не буду. Абу Ахмет – тот, что со шрамом –

бывший ордынский везир, а ныне даруг. Сборщик податей. Скорее всего, скрылся где-то вместе с царевичем Бек-Ярыком, впрочем, может и податься в Мавераннагр, он оттуда родом. Больше про него ничего не знаю, слыхал только, как кто-то говорил, будто бы он занимается колдовством, но сам того не видел. Все?

– Да, пожалуй. – Раничев пожал плечами, улегся. Не спалось ему, все лезли в голову разные мысли, от самых мрачных до откровенно эротических, особенно когда ненароком бросал взгляд на прикорнувшую рядом стройную девичью фигурку. Месяц светил прямо в глаза, теперь уже не серебристый, желтый, похожий на кривую ордынскую саблю. Остро пахло чабрецом и – почему-то – тиной. Иван подложил под голову руки и, для того чтобы уснуть, принялся пересчитывать звезды. Говорят, помогает. Одна, две, три… Лучше пять звездочек… Черт, лезет в голову не пойми что… А вообще-то везет вам, Иван Петрович, пока что как утопленнику. Не убили, в застенке не замучили, даже не ранили – плечо и царапины не в счет – в этакой-то сече! Может, и в самом деле, кому повешену быть, тот… Тьфу-тьфу-тьфу! Не дай-то бог. А вообще да – везет. И как-то все быстро вдруг произошло, словно это проклятое прошлое, незаметно подобравшись сзади, вдруг схватило за волосы да повлекло за собой, быстро-быстро, так что ни остановиться, ни осмотреться, ни подумать. Проклятое прошлое… Ха! «Метко покойники стреляют»! Если так пойдет и дальше… И почему он, Раничев Иван Петрович, вдруг вздумал выступить на стороне угрюмовцев? Не на стороне Тимура, а за жителей родного – да какого родного? – города? Правда, те его не спрашивали – сами на стену потащили, сунули пушку в зубы – стреляй. И стрелял – куда деваться? Но потом-то воевал не за страх, а за совесть. В раж, что ли, вошел? Бывает, и случается такое. Так колошматил гулямов, любо-дорого посмотреть, патриот хренов. И это вместо того, чтоб, улучив удобный момент, сдаться поскорей в плен да вплотную заняться поисками человека со шрамом – Абу Ахмета. Хотя он вроде этим и занимается. Без Салима узнал бы про этого Абу? Фиг. Ну так нечего и на судьбу пенять, никакая она не злодейка – свела все ж таки с Салимом, а через него, дай бог, свяжет и с Абу Ахметом, а уж там… Уж там поглядим, сначала ордынца сыскать надо. Да и насчет угрюмовцев… Раничев вдруг вспомнил отрубленную голову женщины, девичьи крики в кустах, гонимых в рабство детей – целыми связками, словно баранов… Нет уж, нечего жалеть о том, что случилось. Постоял как мог за родной город, и не его вина, что все так печально закончилось. Интересно, зачем Абу Ахмету перстень? Хотя Салим говорил, что ордынец занимается колдовством. Правда – по слухам. Но ведь дыма без огня не бывает? А вообще-то он, Раничев, кто? Может, всю жизнь и был скоморохом, бродил по городам и весям, а музей, кафе «Явосьма», группа – этого и не было вовсе? Во дожил! Иван испуганно схватился за голову. И двух месяцев не прошло, а уже… Нет уж, было, было это, было у него прошлое… то есть будущее, вернее будущее, которое вдруг стало прошлым, но все равно будущее. Ну совсем запутался. Как в том фильме – сон про не сон. И курить, курить-то как хочется, а до этого ведь не хотелось вообще, даже и не думалось, но вот теперь… Травки, что ль, пожевать? Дожил… Что ж делать-то теперь? Не в смысле курева, а вообще… Дело нехитрое. Для начала – как-нибудь выбраться отсюда, а там видно будет.

Не раз и не два ворочался еще Иван, пока не подкатился под теплый бок Евдокси. Там и уснул под громкое воронье карканье. Не заметил даже, как сменил Салима Ефим Гудок. Светлело уже, вот-вот – и ляжет на траву первая утренняя роса, а за дальним лесом, за обгоревшими стенами, встанет яркое розовое солнце.

Сотня воинов Энвер-бека на рысях проскочила церковь.

– Ну где они, бачка? – Обернувшись на скаку, Энвер-бек – усталый, с надменным изможденным лицом – поправил синий плащ, небрежно наброшенный поверх золоченого панциря работы лучших мастеров Самарканда.

– Там, там, князь, – замахал руками дикоглазый урусутский старик в черном балахоне, похожий на старого ворона. – Еще немного проскачем.

Бек кивнул. Сказать по правде, он не очень-то хорошо понимал язык урусутов, но у этого желтолицего старца была золотая пайцза Тимура, и сам эмир Осман приказал оказывать ему всяческое содействие. Если б не эмир – стал бы Энвер-бек носиться всю ночь по только что завоеванному городу, отданному на три дня в полную власть храбрецов-гулямов?

– Вертай, вертай! – вдруг всполошился старик. – Проехали.

Энвер-бек сделал знак рукой, и послушная ему конная лава остановилась, разворачивая коней. Они подъехали к ручью, в этом месте старик спешился, неумело, чуть было не вывалился из седла. Среди воинов пронеслась по устам насмешка. Бек строго взглянул на них – эта его сотня славилась своей выдержкой. Они даже не зарубили урусутского воеводу – Панфил-бека, а вот наместник, Евсей-оглан, сам подставился под шальную стрелу. Жаль,

храбрый был воин. Если у них остались семьи – надо бы проследить, чтоб над ними не надругались. Хотя, похоже, уже поздно. Энвер-бек прислушался – где-то рядом весело гоготали гулямы. Бек улыбнулся – радость воина приятна и командиру, тем более гулямы заслужили все своим мужеством и отвагой. Немало их навсегда останутся в этой северной стране, с жарким только лишь летом солнцем и низким, затянутым белыми облаками небом. И эти урусы – они тоже храбрые воины. Очень храбрые. Ничего, эмир Тимур скоро покорит их, как когда-то их уже покорил Бату. Сербы тоже были храбрыми. И полегли на Косовом поле. Энвер-бек вспомнил вдруг, как вел в атаку несокрушимую конницу сипахов султана Мурада. Сердце радовалось, когда, словно снопы, валились к ним под ноги сербы. Радовалось сердце сипахов, радостно было на душе Энвер-бека, и казалось, ничто не омрачит эту радость. Однако новый султан Баязид почему-то невзлюбил Энвера. Почему-то? Энвер-бек усмехнулся. Мало ли у него был завистников, начиная от евнухов султанского гарема и кончая великим везиром. Донесли – якобы Энвер добивается любви от Юнус-хатенджи, самой красивой наложницы султана. Ну не все в этом доносе было не правдой, Юнус-хатенджи и в сам деле была мила. Но поднять руку на достояние султана Энвер никогда бы не посмел, что бы он там ни думал и что бы ни писали потом завистники. Но Баязид поверил им, а не Энверу. И топор палача коснулся бы его шеи, но Энвер-бек не стал дожидаться смерти. Бежал с помощью верных сипахов, перебив стражу. Долго скитался, прежде чем добрался в Мавераннагр, на службу эмиру Тимуру. И не прогадал. Получил и чин, и войско, и войны. Единственное омрачало теперь чело Энвер-бека – ненависть к Баязиду и желание мести. Увы, неисполнимое желание… Быть может – пока неисполнимое? Может быть, еще даст Аллах…

– Что такое? – Замечтавшись, Энвер-бек не сразу увидел, как спешенные воины ведут от ручья какого-то шатающего человека.

– Это наш, – пояснил похожий на ворона урусут. – Кто-то чуть не убил его.

– Жаль, что не убил, меньше было б с ним возни, – пошутил Энвер-бек, и вся сотня взорвалась хохотом.

Заорали на деревьях вороны, и проснувшийся Авраамка передернул озябшими плечами. Посмотрев на ворон, нашарил в траве палку, запустил… Воронья стая, недовольно каркая, снялась с места и лениво полетела на другой конец улицы, пропитанной дымом и кровью.

– Там кто-то есть, – указав на дальние кусты, произнес один из воинов. Энвер-бек кивнул – он тоже заметил улетевших ворон, а вороны никогда просто так не улетают. Жестом подозвав десятников, он показал на кусты и поднял пять пальцев. Достаточно и пяти десятков. Кивнув, десятники разошлись, и пятьдесят всадников понеслись встречь восходящему солнцу. Честно говоря, бек не очень-то и хотел посылать их. Ну кто там мог скрываться? Какие-нибудь недобитые бродяги – всех более-менее пригодных для продажи гулямы выловили еще вчера. Это было, конечно, хорошо, но, с другой стороны, не очень. Хотелось бы насадить на колья еще пару десятков голов – для устрашения случайно оставшихся в живых, ведь только страх делает урусутов почтительными, впрочем, не только урусутов…

Не доезжая до оврага, большая часть воинов спешилась и бесшумно пошла в обход. Оставшийся десяток, пустив коней в галоп, лихо пронесся мимо кустов – пусть те, кто там скрывается, думают, что беда уже миновала.

Они посыпались в овраг, словно перезрелые сливы. Лихие конники Энвер-бека не стали даже доставать сабель. Командир приказал доставить бродяг живыми? Значит, они будут доставлены, и ничто в мире не могло теперь этому помешать. Часового вычислили сразу – бесшумно свалили арканом, а уж затем… Раничев едва продрал глаза… а руки-то уже были связаны. Когда и успели? Впрочем, спать меньше надо! Салим – единственный, кто успел оказать хоть какое-то сопротивление – уже связанными руками, изловчившись, двинул по зубам одного из гулямов. Тот ощерился, вытащил саблю… и зарубил бы мелкого демона, если б не строгий приказ командира. Ударил плашмя по голове, сильно, так что Салим упал, обливаясь кровью. Его тут же подняли на ноги, выгнали из оврага вместе со всеми… Вынесли на руках лежащего в беспамятстве Тайгая. Выстроили в шеренгу, положив раненого ордынца на землю.

Энвер-бек, медленно подъехав к ним, бросил поводья коня. Его воины спешно вкапывали колья. Раничев сосчитал – шесть. И их тоже – шестеро. Ой, не к добру все эти приготовления!

– Ты понимаешь, что они говорят? – Он обернулся к стоящему рядом Салиму. Парень отозвался злым шепотом:

– Тот, в золоченых доспехах, приказывает отрубить нам головы и насадить их на колья.

– А, так вот почему они смеются, гады!

– Нет, не поэтому. – Салим покачал головой. – Кто-то из них, какой-то десятник, над которым они все посмеиваются, вечно промахивается…

Энвер-бек внимательно осматривал пойманных. Четверо явных бродяг, одна женщина в разорванном платье, и… Бека привлекла дорогая одежда так и не пришедшего в сознание Тайгая. Да, тот был известным щеголем – желтые сапоги, штаны синего, с переливом, бархата, толстый изрядно-таки засаленный кафтан добротного ширазского сукна, Тайгай обычно поддевал его под доспехи.

Бек обернулся к урусуту, спросил, указывая на Тайгая и смешно коверкая слова:

– Кто этот красивый вельможа?

– Этот красивый вельможа – ордынский царевич Тайгай, – громко ответил Раничев. – Думаю, ты его хорошо знаешь!