Перстень Рыболова

Сеничева Анна Валентиновна

Что-то справа отразило свет звезд, Рельт поднял голову и увидел на скале громадную птицу с распростертыми крыльями и изогнутым клювом. Это был сокол. Каменный сокол, вырезанный в горе, которого он не заметил прошлой ночью.

Старый полуразваленный смотрительский домик торчал на месте, почти сползая со скалы. «Золотая чайка» прошла, едва не коснувшись его мачтой. Задень его – так вылетит стая чаек, которые могли гнездиться здесь, и поднимет крик.

За поворотом начинался узкий извилистый фарватер Соколиной горы.

– Бросить

лот, – тихо сказал Остролист помощнику. – Двоих – в шлюпку. Посмотрят, нет ли охраны.

То ли от тревоги, то ли от ночной прохлады он поежился. И тут же явственно почувствовал, как ветер вправду свежеет. Накаркали…

– Крепчает, – произнес помощник.

– Ничего, уже близко.

– Может, якорь ни к чему?

– Фарватер видел? – Рельт кивнул на карту. – Тут течением в три минуты снесет, только зря судно загубим. Грот убрать. К постановке на якорь!

«Золотая чайка» подходила по ветру к фарватеру Соколиной горы, теряя ход.

– Ну, держись теперь, – вполголоса сказал он себе. – Отдать якорь!

– Четыре глубины, – ответил помощник.

– Пять.

Остролист, полуобернувшись, не сводил глаз с каменного крыла сокола, торчавшего за горой. Крыло уходило за гору – корабль сносило. Если еще немного, то…

– Якорь на дне!

Остролист сжал зубы.

– Все шлюпки на воду. Ты со мной в трюм, остальные уходят.

Через минуту в трюме раздался глухой стук топоров. В пробоину хлынула вода, и скоро «Золотая чайка» стала тяжело оседать вниз.

Рельт, запрыгнув в шлюпку, вытирал мокрый лоб и смотрел, как корабль уходил на дно.

– Прощай, – тихо сказал он. И добавил уже в голос: – Ходу! Сейчас – на острова, утром видно будет!

* * *

Ночка выдалась та еще. Шатались под окнами, горланили на соседней улице, а раз в гавани так бабахнуло, что Лунь, подскочив, уселся на постели и долго смотрел в окно осовелыми глазами. Утро тоже не задалось.

Каждый день в один и тот же час Ванцеру будил секретарь, подавал ему чистое платье, а внизу уже ждал завтрак. Нынче же утром Лунь открыл глаза, глянул в окно и понял, что проспал. Вставал он рано, когда заря только брезжила сквозь шелковые занавески, а сейчас горела на крыше соседнего дома. Стало быть, солнце уже встало. «Вот паршивец Ламио», – подумал Ванцера и привстал на локтях.

Но проснулся Лунь не просто так, его разбудили. Снизу неслись истошные вопли привратника.

– Куда идете, а! – вопил слуга. – Нельзя туда, я ж вам сказал!

– Что там творится? – Ванцера соскочил с постели, накинул халат и зашлепал к двери. – Опять пускает кого попало, дармоед…

Привратнику в это утро выпало немалое потрясение. Хозяйский секретарь, странное дело, еще не вставал, хотя пора бы уже проснуться. Часы пробили восемь, когда снаружи дважды стукнуло дверное кольцо. Слуга, кряхтя, встал и раскрыл забранное решеткой окошко.

– Чего надо? – неприветливо спросил он, оглядывая посетителя. Вид у того был непредставительный:

молод, мал ростом, без брюха и бороды, сразу видно, не торговой сотни. А таких с лестницы спускать положено. – Его милость не принимают.

– Меня примет, – ответил гость. Голос показался привратнику знакомым.

– Господин капитан еще спят. Сказано вам, идите вон!

– Я принес письмо, которое господин Ванцера очень ждет.

– Ждет-то ждет, да больно рука у него спросонья тяжелая, – привратник откинул решетку с окошка и просунул ладонь:

– Дайте-ка сюда, я передам.

– В собственные руки, – ответил гость.

– Ну так извольте прийти к обеду!

Гость молча достал золотой и показал слуге. Тот изобразил на лице муки сомнения и начал ковырять замок. Но едва лишь дверь скрипнула, открываясь, гость ногой распахнул ее, вошел в переднюю, и привратник, к ужасу своему увидел, что тот не один. За ним следовали двое, по виду – сущие душегубы.

– Эй, вы куда? – завопил он. – Стойте, нельзя!

Гость, не обращая внимания на крики, стремительно прошел к лестнице.

Привратник схватил его за полу плаща и дернул на себя.

– Куда идете, а! Нельзя туда, я ж вам сказал!

Гость, стоя ступенью выше, обернулся. В утреннем свете ослепительно вспыхнула сережка, и тут слуга вспомнил, где слышал этот голос.

– Вижу, что узнали, – усмехнулся князь. – Тогда слушайте. Всем, кто явится, через двери будете говорить, что господин Ванцера заболел и не принимает. Секретарь по делам в гавани, когда вернется – неизвестно. Все. А прибавите что от себя или записку кому передадите, – Расин взял привратника за воротник и, глядя в глаза, докончил: – я вам язык отрежу. Уж поверьте. – И князь через две ступеньки взбежал наверх.

Лунь, запахнув халат, выглянул в коридор.

– Ну что там? – недовольно спросил он.

Но тут его втолкнули обратно, да так сильно, что Ванцера, свалившись, едва не опрокинул стул. Хлопнула дверь, и капитан увидел перед собой незнакомца, который прошел в его покои, как к себе домой.

– Доброе утро, господин капитан, – спокойно сказал гость.

– Вы кто? – оправившись от изумления, рявкнул Ванцера. – По какому праву вы врываетесь в чужой дом… В Кормчий дом! Да вы знаете…

Незнакомец ослабил завязки плаща. Темная материя с легким шорохом разошлась, и взгляду Луня открылась пара клинков.

– Где моя охрана? – спросил Ванцера, начиная понимать, что дело принимает скверный оборот.

– Вы очень догадливы, – ответил гость, не меняя тона. – Охраны и вправду нет.

– Я повторяю свой вопрос, – высокомерно молвил Ванцера, подобрав полы халата. – Кто вы такой и почему позволили себе ворваться в Кормчий дом?

Гость усмехнулся.

– А вы поройтесь в памяти, господин капитан. Вашими стараниями меня должны были выдать на верную смерть, и вот я пришел узнать, не мучает ли вас совесть, и не хотите ли загладить свою вину.