Периферия

Татур Сергей Петрович

Абдуллаев стал зачитывать справку. Мы с Носовым поработали как следует. Казенный язык фактов не знал снисхождения. Вражеский корабль трещал от мощных залпов. Вот-вот раздастся команда: «На абордаж!» Ровным, лишенным эмоций голосом Абдуллаев вменил Валиеву в вину: некомпетентность, личную нескромность, выразившуюся в переустройстве коттеджа, на что израсходовано восемь тысяч рублей из фонда развития предприятия, и в приобретении «Волги» вне очереди, связи с преступными элементами, избиение инструктора. Разгром довершили слова о моральном разложении.

Кто-то довольно громко изрек:

— Не грешно грешить, грешно вляпываться!

Балагура одернули. Линять стал Саид Пулатович, словно в элегантном своем костюме попал под сильнейшую струю из водосточной трубы, а струя эта была оранжево-серой от смытой с крыши грязи. Линял и линял он, а никто не спешил проявить снисхождение.

Выступил Хмарин. И не оставил камня на камне от сооружения, именуемого Инжирчиком. Министерство, оказывается, получало сигналы, но не реагировало. И Шоира выступила, не постеснялась сказать, как Валиев за ее благосклонность сулил высокую правительственную награду. Абдуллаев поморщился и глубже врос в свое председательское кресло. Его пальцы, сжимавшие подлокотники, побелели. Всем стало неловко. Саид Пулатович пробормотал ругательство.

— Молчать! — взорвался Рахматулла Хайдарович.

— Ругайтесь! — сказала Шоира. — Меня это не запачкает, вам — не поможет. Знаете, кто вы? Вы сорняк. Сорную траву — с поля вон!

— С поля вон! — повторил Отчимов и потер ладонью ладонь. И он получал удовольствие от развенчания Инжирчика, но по совершенно другой причине.

Слово взял Тен. И ударил тяжелой кувалдой. Рабочие, сказал он, знают о своем директоре все. Его подноготная для них — открытая книга. Что может сказать Валиев людям, которые знают о нем все? Ничего. Он может только молчать. Он утратил моральное право руководить людьми. Сегодня, сейчас он должен утратить это право официально. И Тен, возвысив голос, внес предложение исключить Валиева из рядов КПСС, а материалы направить в прокуратуру. Помолчал, выжидая, но других мнений не было. Тогда он сел и смежил веки. Инжирчик этого не ожидал. Он думал о строгом выговоре с занесением в учетную карточку, а это его не пугало.

Поднялся Носов и сказал, что партийная организация трикотажки до того, как ее возглавила Махкамова, не была ни сильной, ни боевой. Она была аморфной. И это вполне устраивало Валиева. Почему же она не боролась с недостатками? Чья это недоработка? Думаю, товарища Отчимова. И он должен ответить за нее персонально.

— Вот тебе и на! — выпалил Сидор Григорьевич. И вперил в Михаила Орестовича ненавидящие сверла глаз. — То же самое можно сказать о народном контроле.

— Не то же самое, — поправил Носов.

— Полноте, здесь не базар! — пресек перепалку Абдуллаев.

— Думаю, Сидор Григорьевич сделает должные выводы, — как ни в чем не бывало продолжил Носов. — На нас брошена тень. Сидор Григорьевич, где вы были, когда Саид Пулатович плевал на все и развлекался? Не мелкие ли услуги Валиева погасили остроту вашего зрения?

— Демагогия! —

рявкнул Сидор Григорьевич. — Навет!

— Товарищ Отчимов! Мы сейчас не вашу работу обсуждаем, и потому примите эту критику как предостережение, — сказал Абдуллаев.

— Очень правильно! — вставил Тен, не размыкая век. Казалось, что говорит спящий.

— Телефон! — сообщила секретарша, приоткрыв дверь.

Абдуллаев протестующе махнул рукой.

— Акилов! — сказала секретарша вкрадчиво.

Рахматулла Хайдарович поднял трубку. Он долго слушал, а потом произнес, серея лицом:

— Нет. Не могу, не просите, Тимур-ага, не пойду я на это. — Положил трубку и какое-то время сидел с приоткрытым ртом.

— Первый на проводе! — сообщила секретарша.

Внимательно слушал первого Рахматулла Хайдарович. Очень внимательно. Он встал, так, наверное, было лучше слышно.

— Хорошо, — вдруг сказал он, и назвал Первого по имени и отчеству. — Вы правы, мы не все здесь учли. Мы снимаем этот вопрос.

Еще один человек знал, о чем говорил с секретарем Первый, — Инжирчик. Саид Пулатович приосанился и каждого в отдельности одарил презрительным взглядом.

— Спектакль отменяется, — сказал он громко, повернулся и вышел.

Исключение Валиева из партии не состоялось.

Я не знал, что увижу Инжирчика не скоро.

XXXVIII

Зима выдалась умеренная, с небольшими морозами. Катя еще осенью купила шубку из искусственного каракуля и носила ее с шиком. Некоторые принимали мех за натуральный и рассыпались в комплиментах. Катя счастливо улыбалась и плотнее запахивала полы. Она была мерзлячка, ей вечно недоставало тепла, а в эту зиму — особенно.

В январе Рая прислала телеграмму: «У Даши воспаление легких. Нужно переливание твоей крови».

— Что ж, езжай. Езжай, пожалуйста! — твердо сказала Катя. Не знаю, как дались ей эти слова, но она их произнесла.

Я обнял ее у дверей автобуса.

— Не волнуйся, маленькая!

Я представил, какой будет эта ее ночь и каким будут следующие ночи — до моего возвращения.

Детская больница находилась неподалеку от родительского дома. Поцеловав мать и племянников, я пошел к Даше. Раю тотчас позвали. В застиранной пижаме она выглядела старухой, скорбящей о невозвратном. В меня погрузился ее долгий, пристальный взгляд. Наверное, с минуту она изучала меня.

— Как здоровье Даши?

Она отвернулась, не сказав ни слова. Слезы закапали на пол, она их не замечала. Засеменила в палату. Вернулась с Дашей. Девочку искололи уколами, и в ней поселился страх перед белыми халатами. Глаза ребенка скользнули по мне и не задержались. Она не помнила меня. Она вовсе не ждала меня, как писала мать.

— Когда дети спят в садике, воспитательница открывает окно, — устало сказала Рая. — На другой день всех слабеньких как ветром сдувает. Я еще пойду и дам ей разгон за это.