Периферия

Татур Сергей Петрович

— «Ревут над городом сирены, и птицы крыльями шуршат, и припортовые царевны к ребятам временным спешат».

Один Носов оставался благодарным слушателем. Не забывал он и о самоваре, опуская в трубу сушнячок.

— Завидую тем, для кого песня — работа, — сказала Катя. — Вообще завидую людям, которые умеют выразить себя в музыке, рисунке, стихах.

— Ого! — улыбнулся Эрнест Сергеевич. — Мне уже завидуют.

— Эрик, будь скромнее, — сказал Носов.

— Правда! Это так важно — уметь выразить себя, воспарить. Это все равно что попасть в неведомые

земли. — Катя задумалась. Она ждала, что продолжение дастся ей легко, но этого не случилось. Она как бы споткнулась на бегу, сникла.

— Катюша, мы еще выразим себя! — сказал Хмарин. — Вот как мы теперь сидим. Ни у кого ни в одном глазу. Если же говорить о том, что удалось и что — нет, я не стремлюсь стать другим. У нас один Дядя многолик, но я надеюсь, что в судный день это зачтется как отягчающее обстоятельство.

— Какой такой Дядя? — шепотом спросила Ксения Ракитина.

— Его бывший, а мой нынешний начальник.

— Он что, не очень?

— Совсем не очень.

— Тогда не надо о нем.

С ней охотно согласились. Медленно гасли краски, и убывал свет, и тяжелели белые стволы берез.

— Костерок, что ли, сочиним? — предложил Михаил Орестович.

Походили, пошарили, набрали хвороста. Разгребли листья. Сложили шалашик из сушняка, он занялся с одной спички. Дымок поднялся и рассеялся. Заплясали чистые прозрачные языки пламени.

— Идиллия! — сказала Катя, протягивая к огню руки. — Огонь и труд сделали обезьяну человеком. А что после человека? Возможно ли живое существо еще более высокого порядка?

— Существа, обогнавшие нас в развитии, — это инопланетяне с летающих тарелок? — спросил Эрнест Сергеевич.

— Мы ничего не знаем, — сказала Катя. — Мы знаем только, что сами должны быть лучше.

— Во все века от скверны очищал огонь, — сказал Николай Петрович.

— В средние века, — поправил Михаил Орестович.

— Когда мы заживем своим домом, мы сделаем камин. Будем сидеть и смотреть на огонь, — сказала Катя. — А теперь, кажется, пора. Друзья, какой отличный мы прожили день!

— Мы с Ксенией посидим еще, если вы не возражаете, — сказал Эрнест Сергеевич. Одной рукой он обнял женщину, привлекая к себе, другой коснулся гитары.

Михаил Орестович сначала приподнял бровь, затем сделал за их спиной взмах невидимой дирижерской палочкой, обрывая звучание воображаемого оркестра. Он же не дал Николаю Петровичу и Кате забрать одеяла и самовар. Зашуршали листья, мягко затихли шаги.

— А надо ли? — вдруг спохватилась Катя.

Носов плавно, в такт неслышной музыке наклонил голову, давая понять: надо, надо. Это был как раз тот момент, когда лучше не лезть в дела взрослых людей, не мешать. Больше в адрес оставшихся не было сказано ни слова. Погас последний солнечный луч, ветер налетел, хлынул многоголосый дождь и мягко лег на землю, волосы, плечи. Николай Петрович взял Катю под руку. Носов сделал то же самое. День кончался, неповторимый, и общим было сожаление по этому поводу. Все хорошее почему-то всегда кончается быстрее, чем хочется.

XXXIV

Он

подумал, что звонит Отчимов, и не сразу поднял трубку.

— Николай Петрович? Рад слышать ваш жизнерадостный голос. Вас приветствует Тен. Не ждали? Уверяю вас, не ждали. Готов пари держать. Вы никогда не догадаетесь, что я вам сейчас предложу. Хотите пари на банку бразильского растворимого?

— А где я вам его возьму, если проиграю? — нашелся Николай Петрович.

Со дня сумбурного, полного недомолвок разговора с Иваном Харламовичем прошло недели две. Чего-либо нового в отношении Тена, то есть чего-либо компрометирующего, не появилось. Носов считал, что это все пустое, передержки воображения. Но и в пустом иногда следовало убедиться. «Что ему надо?» — подумал Николай Петрович.

— Вот видите, вы в затруднении, — продолжал Иван Харламович. — Вы не ждете от меня ничего. Чем я заслужил такое о себе мнение?

— Вы приглашаете меня в сауну? — спросил Николай Петрович, заранее зная, что попадает пальцем в небо.

— Не угадали. Но если желаете… Только ради этого я бы не стал беспокоить вас среди рабочего дня.

— Что же остается?

— То, что вам как главе семьи в данный момент необходимо больше всего.

— Сдаюсь! — сказал Ракитин. — Записывайте меня в несообразительные.

— Недолго барахталась пташка! Ваша фантазия слишком узко сфокусирована. Вы даже на цыпочки привстать не захотели. Но не серчайте за нотацию, я перестаю морочить вам голову. Я предлагаю вам квартиру. Половину коттеджа. В жилгородке нашего завода. Отчимов проинформировал меня, в каком вы положении. На носу зима, а у вас дровяная печь, примус, корыто и, извините, туалет во дворе. Ваша супруга ездила смотреть. Первый ее возглас: «Это хоромы!» Такие хоромы мы предоставляем всем нашим специалистам после двух лет работы.

На Ракитина изливался поток теплых, убаюкивающих слов. «Тен меня покупает!» — решил он. Ничего другого не пришло в голову, только это. Чтобы он не копал дальше, не мельтешил, а, обнаружив неприглядное, помалкивал. Чтобы он видел в Тене своего благодетеля.

— У вас ведомственное жилье, при чем здесь я? — возразил Николай Петрович сдержанно, пытаясь скрыть внутреннюю борьбу.

— И это вместо благодарности! Мы иногда выручаем горком, так что мое предложение в порядке вещей. Это не услуга, требующая ответной благодарности.

— Спасибо. Вы очень добры и заботливы, — сказал Николай Петрович, придавая голосу радушие. — Но мне обещал квартиру Абдуллаев.

— Осведомлен. Осведомлен и о времени, в течение которого вам придется ждать. Зима у вас будет похожа на зимовку. Зачем вам неудобства, если их легко можно избежать?

«Затем и выбираю, что подарков не беру! — с радостью подумал Николай Петрович. — Ваш коварный ход разгадан. Я не приму от вас квартиру».

— Абдуллаев говорил о едином для города порядке предоставления квартир. Обходить установленный им порядок не имею права. Он сочтет, что я словчил, а я дорожу его мнением о себе.