Периферия
Шрифт:
Мы прожили вместе семь лет, и хорошее у нас тоже было. В больнице Рая прикоснулась ко мне и вдруг просияла. Сказала: «Я думала, что не смогу до тебя дотронуться». Я промолчал. Она сказала: «Я приду к тебе ночью». Не надо, попросил я. И она отстранилась и погасла. Спросила, уеду ли я. «Уеду!» — сказал я. «Любишь ты ее, — вздохнула она. — Тогда, конечно». В эту минуту, папа, она была выше меня.
Я замолчал, и отец сказал:
— «Кто-то теряет, а кто-то находит». Так, кажется, поется в популярной песне? Не думай, что Катя строит свое
— Еще нет. Но видит, что к этому идет дело.
— Мне не нравится, как вы здесь устроились. Примус, корыто. Если вас здесь ценят, а я в этом не сомневаюсь, то почему вам не создали нормальных условий?
— Всему свое время, папа. У нас неплохие хозяева, и мы не так уж страдаем от отсутствия комфорта. Мы непритязательны, как молодожены, получившие в распоряжение целый шалаш.
— Миленький, ваш медовый месяц давно кончился, и пора выбираться из шалаша. Катя довольна работой?
— Да, папа. В газете ей не мешают быть самой собой.
— А ты чего добился за это время?
Я рассказал про Ксению и Шоиру, про последние события на трикотажке, которые привели к загадочному заступничеству за Валиева влиятельных сил и к его исчезновению из города.
— Теперь на фабрике вторая смена, вдвое увеличен выпуск продукции. И все это без рубля государственных средств! Никогда бы не поверил, что возможны столь быстрые перемены к лучшему, если бы сам в них не участвовал, — сказал я.
— Поэтому, миленький, и я не на пенсии. Но не все то, о чем ты говоришь, я увязываю с твоей системой.
— Какая она моя? Однако в каждом из этих случаев она сыграла свою роль. И во многих других. Прямые контакты с людьми всегда результативны. Опрашивая людей, Катя вышла на заведующего оптовой базой, матерого ворюгу. Того, что у него отобрали, хватит, чтобы мне и ей платить зарплату до двухтысячного года. А как мы перевоспитали одного гинеколога! Он машину продал, по сусекам прошелся и двадцать тысяч вернул государству.
— А взял он сколько?
— Не считал, папа. И он не считал. Что ты, папа! Главного я тебе так и не сообщил. Мы организовали недельные курсы для партактива. Сообща изгоняем из приемных пренебрежение к людям, волокиту. Ты верно заметил: один я мало чего стою.
— Рад, что ты нашел себя. — Он улыбнулся так доверительно, так располагающе, что у меня екнуло сердце.
— Признаю, вы взбудоражили город, — заявил Отчимов, демонстрируя душевное ко мне расположение. Умел ли он улыбаться искренне, как улыбаются ребенку, матери, прекрасной незнакомке? — Сегодня мне в четырех местах сдачу дали до копейки. Так можно к чему-то прийти, а?
— К чему-то, чего не было раньше? — спросил Николай Петрович.
— Да. Вы — мастер находить и штопать прорехи.
Солнечные
— Есть поручение? — задал Ракитин наводящий вопрос. В общении с Отчимовым он усвоил независимый тон, который поначалу немало смущал и раздражал Сидора Григорьевича.
— Я пригласил вас для гимнастики ума пятиминутной, — сказал Отчимов. — Вас когда-нибудь награждали?
— Нет, — сказал Николай Петрович.
— Меня награждали, — сказал Сидор Григорьевич и стал светлее лицом.
Ракитину вдруг показалось, что перед ним — мальчик, взъерошенный и тщеславный, отчаянно стремящийся к лидерству в своем дворе, на улице, в классе.
— Так у вас заслуги! — продолжил Николай Петрович.
— Еще бы! — без ложной скромности согласился Сидор Григорьевич. — Я слыхал, Хмарина представляют к «Знаку Почета». А почему не вас?
— Рано, — сказал Николай Петрович, делая вид, что не понимает затаенной мысли шефа. — Я тут залетная птичка. Ваши, заметьте, слова, недавние. Ну, покрутился, покопал немного.
— Нужно бы вас! — повторил Сидор Григорьевич, словно взвешивая сделанное Ракитиным и Хмариным. — Ваша метода — это карьера и орден.
— К тому и другому равнодушен. Я знаю прекрасных работников и замечательных людей, которые не удостоены наград. Они нисколько не хуже тех, у кого грудь в орденах. Они им ни в чем не уступают.
— В вас говорит уязвленное самолюбие. Червячок небось уже поднял голову? Уже гложет? То-то же. Не возьму в толк, чего это Абдуллаев так возвышает Хмарина. Этот развратник Валиев — его недогляд. У него кругом недогляды.
— А у вас? — невинно так спросил Николай Петрович.
— Я, к вашему сведению, еще глубоко пашу, а опыт ветеранов — национальное достояние. Можете в Москве проконсультироваться, если я для вас не авторитет.
— Хмарин силен, и быть ему вторым секретарем Чиройлиерского горкома партии, — подлил масла в огонь Ракитин.
— Быть, быть… А вот и не быть! Невозможно это. Совершенно невозможно. И не нужно. Невероятная чушь! Но откуда вы взяли, что — быть?
— Чувство у меня такое.
— Черт знает что! Ерунда! Мистерия! Чтобы я, который на десять голов выше его, получал от него указания? К ордену его представлять и то неэтично, а вы ему еще и карьеру прочите.
— Он поднимется всего на ступеньку выше.
— Абдуллаеву совершенно изменило чувство меры.
— Вам неприятно?
— Я удручен. Я подумал, что и вам это неприятно. Ведь вас несправедливо обошли. Абдуллаев бы прислушался к вашему мнению, он вас уважает.
— Уважает? — стал размышлять вслух Николай Петрович. — Уважение первого секретаря — это, Сидор Григорьевич, уже награда. Я обязательно скажу ему, что рад за Хмарина, что его выбор на редкость объективен.