Периферия
Шрифт:
— Найду, — пообещал Николай Петрович. — Шоира не дознавалась про платье?
— Еще как! Все прощу, скажите! Раз простишь, то и говорить не о чем. Радуйся! А я радуюсь возвращению душевного покоя. Чистая я теперь. Теперь и сказать не совестно: да, было, да, ударила. На то и искупление дается человеку, чтобы очищаться. Не партийная я и не комсомолка, со мной все может быть.
— Поехала! Далеко еще?
— Сейчас остановлюсь. Я, конечно, женщина без высоких понятий…
— Нет, ты с большими понятиями, а мне тяжело. Как — не могу
— Балда ты, Коля Петрович. Боже мой, как ты все утяжелил. Но я молчу, молчу. Ты мальчиков своих с женами звал?
— На их усмотрение. Эрнест холост. Его жена в его отсутствие крутанула хвостиком.
— Посмотрим! — сказала на это Ксения.
Ракитин улыбнулся. Он готовил овощи с бараниной. Большой казан, мясо, курдючный жир, картофель, репа, морковь, чеснок, крупные куски капусты, тыквы. Все это надо медленно тушить без воды. Отменная еда. И ведь ничего хитрого.
— Помнишь, ты говорила о Тене, директоре комбината железобетонных изделий? Что он богатый человек. Тебе про это кто шепнул?
— Не помню. Разве я это говорила?
— С большим жаром.
— Значит, повторила за кем-то. Я часто злая бываю на всех. Все немило. Потом себя же секу. Тебе-то зачем Тен понадобился?
— Проверяю твою информацию. И не вижу его богатств-достатков. Он как я и ты.
— Шебутной ты! Люди деньги получают за то, чтобы знать, на зарплату живет тот или иной гражданин или приварок имеет. А ты задарма беспокоишься. Зачем? Катю привез сюда, о ней и беспокойся.
— Будет сделано. Ты все еще сильно устаешь?
— Привыкаю. Все нам, бабам, по силам, когда зубы стискиваем. Пока вровень с Шоирой иду. Людям любопытно, кто кого. Мне тоже. Теперь скажи: ты как поступаешь, когда видишь несправедливость?
— Возмущаюсь.
— Тебя просят?
— Ты ведь знаешь, что нет.
— А не встревать — скучно?
— Уважение к себе пропадет.
— Переживания! — сказала Ксения с одобрением. — Я раньше думала, что за чужое никто не переживает, выдумки одни это. Потом увидела: Шоира переживает, что директор у нас плохой. Ты переживаешь, что от первой жены своей ушел. Мать — что я одинока. И я сама, оказывается, не все чужое спокойно воспринимаю. Иногда от чужой боли так грудь сдавливает! Почему? Ведь спокойнее пройти мимо, не заметить, не накручивать себя. Наверное, это и есть взрослость — когда чужое волнует, как свое?
— Гражданская взрослость.
Вышла Катя в байковом плотном халате. Зябко поежилась. Солнце облило ее, и она встала так, чтобы на нее падало больше солнца. Она никак не могла отогреться.
— Садись-ка ближе к огоньку, не прогадаешь! — пригласила Ксения. — Втроем пошепчемся. Мальчишник, что ли, Коля Петрович затевает? Сам все строгает. Я против мальчишника.
— И я, — сказала Катя, пристраиваясь у очага с наветренной стороны.
— Только, может быть, не нужно, чтобы я присутствовала? — продолжала
— Напрасно ты, — тихо сказала Катя.
Посидев у огня, и она включилась в приготовления. Натерла редьки, залила сметаной. В квашеную капусту накрошила луку, заправила оливковым маслом. Она любила, когда гостю свободно за столом. Обаяние хозяйки — это обаяние праздничного стола.
Михаил Орестович пришел без жены, и Эрнест Сергеевич тоже явился один. Это заметно приободрило Ксению. Хмарин торжественно нес, словно факел, в вытянутой вперед руке букет осенних хризантем, огромных, подавляющих своей изысканностью. Увидев Ксению, разделил букет пополам. Галантно улыбаясь, осведомился:
— Хозяйка не обидится?
— Мы обе хозяйки, — сказала Катя — Какие роскошные цветы… Я тронута!
— И я, — сказала Ксения, делая шаг назад, за спину Кати. — Мне никогда не дарили цветов!
— Ну, ты, Эрнест Сергеевич, и змей-искуситель! Ай, танкист! — Кате было легко с Хмариным.
— Поощряешь? — И он, и Катя посмотрели на Ксению.
— А что? — Вязальщица повела плечами, притопнула стройной ножкой, словно отвечая согласием на приглашение вступить в танцевальный круг. Подбоченилась.
«Фигура — что надо, — отметил Хмарин. — А вот портретик не удался». Но эта мгновенно произведенная оценка не уменьшила накала его обаятельной улыбки.
Катя пригласила гостей в дом.
— И в этой халупе мы должны восседать? При таком солнышке? Ну, братцы, нет, нет и нет! — заартачился Хмарин. — Собирайте все в скатерть-самобранку, и айда в Карагачи.
— Люблю, когда падают листья, — мечтательно сказал Носов. — Тиха в это время природа.
— Я тоже люблю это время года. Но почему-то с меня самой падают листья, — сказала Катя. — Никак не согреюсь.
Николай Петрович приподнял над казаном крышку. Понюхал. Произнес:
— Вах-вах-вах!
Все понюхали.
— Казан несу я! — объявил Хмарин.
Катя обернула его полотенцем, потом закутала в одеяло. Носову поручили нести самовар. Пошли.
— Да, — спохватился Эрнест Сергеевич, — а подо что петь-танцевать будем? Где царевна-гитара?
Ксения сбегала в дом. Теперь, кажется, ничего не забыли. Вошли под желтые своды парка. Захрустели листвой. Ощутили приподнятость.
— Хочу под березы! — сказала Катя.
Ее поддержали. К березам вела своя тропинка. Сквозь оранжевые кроны по белым ветвям и стволам струился дивный свет. Во всем Чиройлиере и далеко окрест не было места прекраснее. На мягкий желтый ковер постелили полиэтилен, одеяла. Тишина обволакивала, благодать.
— Вот когда готов грудью встать против бега времени, — сказал Михаил Орестович. — Что у нас? Вечная колготня. Вечное изгнание скверны. Идеал манит и манит, постоянно отодвигаясь. Мы к нему — он от нас, мы к нему — он от нас.