Периферия
Шрифт:
— Возьмем… Дадим… Мы… Да… Умеем, умеем!
Чувствовалось, что директор не вел щекотливых дел с незнакомыми русскими, которых никто ему не рекомендовал. Испытанным кадрам, конечно, приоритет, но площади расширяются, пока все тихо-мирно, и почему эти не с Луны свалившиеся люди должны быть врагами себе и желать его, Хакима Юнусовича, погибели?
— За нами не заржавеет! — механически вдалбливал Носов, перемещая взгляд с отечно-массивных щек тридцатилетнего молодца на его живот, туго перепоясанный офицерским ремнем. — Мы как все, чего там! Кусок с гектара!
— Кусок с четвертью! — вдруг поправил Хаким Юнусович. Настороженность не покидала его.
— Кусок, кусок! — встрял Николай Петрович, нагло разглядывая директора. — Брат, не
— Постой, Коля! — воскликнул Носов и жестом отодвинул Ракитина на второй план. — Трактор пусть будет новый, юрта.
Юрта сняла с директора напряжение. Никто не просил у него юрты, но он знал, что юрта лучше всего остального. Юрту могут просить только бывалые, ценящие себя люди.
— Юрты нет, — развел он руками. — Остальное будет.
— Ты сделай, чтобы юрта была! — опять встрял Николай Петрович. — Ты нам теперь как отец родной. Сделай, слышишь?
— Не могу, — повторил директор, добрея.
— Когда приезжать?
— В конце февраля. Посмотрю ваши семена, тогда и договоримся.
— Тен просил передать большой привет! — сказал Ракитин, вращая глазами. У него был шальной, неуправляемый взгляд. — Тен просил не обижать. Тен просил быть с нами, как со своими.
— Какой такой Тен? — Хаким Юнусович поперхнулся, дернул голову назад и словно стал ниже ростом, словно похудел. У него и живот стал меньше, он вобрал его в себя.
— Иван Харламович! Знаете?
— И вы ему… привет и все прочее, что полагается! Какой человек уважаемый, какой почитаемый! Ему я не откажу. Но чего же он сам… почему такой скрытный? Я — пожалуйста! Но у меня все расписано, каждый гектар на счету. Если вы непостоянно, тогда, конечно. У меня на каждом гектаре живые люди, как же я? Не могу. Как же быть, уважаемые? В соседнем совхозе «Три героя» есть гектары, а у меня нет. Езжайте туда, не пожалеете. — Он ускользал, как большая и сильная рыба, которая сильнее лески и крючка на ней. — Я вас очень уважаю, но ничего не могу сделать. Прошу ко мне на пиалу чая. Чойпой, ош-пош. Пожалуйста! Люблю, очень люблю Ивана Харламовича! Друг это мой, большой друг и человек большой.
Носов стал благодарить, а Ракитин вставлял реплики:
— Чего уж там… нам все равно где. Нам все равно кому давать, тебе или кому еще.
Говорить, собственно, становилось не о чем. Они уехали.
— Ты произнес «Тен», и все мгновенно изменилось, — сказал Михаил Орестович. — Ты его деморализовал и разоружил. Но как ловко он сманеврировал, как плавно сдал назад! Как ему не терпелось быстрее от нас отмежеваться!
— Пиявка он, — заявил Николай Петрович.
— Да. Кусок с четвертью! Но Тен с ним не состыкован, и теперь ты с этим согласишься. Логично?
— Пожалуй, — сказал Ракитин. — Но я не разочарован. На одну из акул мы вышли.
— Да! Знаешь, какая моя самая большая мечта? Чтобы мое учреждение упразднили за ненадобностью, а меня обязали вернуться к прежней профессии. Ну, прекращаем бал-маскарад?
— Мне легче, я играл без бутафории, — откликнулся Николай Петрович. — Слушай, а мы имели право вот так являться к этому Хакиму Юнусовичу?
— Нет, конечно. Мы позволили себе невозможное. Поэтому — никаких докладных. Наши сегодняшние впечатления годны только для расширения нашего кругозора. Но не переживай. Ты вдруг захотел взять десять гектаров земли под лук и хлопок. Я тоже. Раз другим можно, почему нам нельзя? Но нам не дали. Тебе все ясно? Так успокойся.
XXIX
У Ракитина не было четкого плана. Но желание увидеть Тена было сильным, и он пошел к нему. Пусть это будет рекогносцировка, говорил он себе. Если у Тена есть левые доходы, он это увидит. Только очень ловкие конспираторы не превращают свои нетрудовые поступления в сверхуют и сверхкомфорт. Едва ли Тен будет исключением. Но было у Николая Петровича и другое впечатление — от идеального порядка на большом предприятии и ярко выраженного принципа
На Иване Харламовиче был длиннополый шелковый халат с острозубыми драконами. Тен поклонился и, ни о чем не спросив, пригласил в дом жестом гостеприимного хозяина. Николай Петрович заметил и цветочные клумбы с роскошными хризантемами, и грядки с горьким красным перцем. Просторные комнаты были обставлены весьма скромно. Детвора могла ходить здесь колесом, но от игры в прятки воздержалась бы. Мебель стояла разностильная и какая-то приземленная. Чувствовалось, что ни Иван Харламович, ни его супруга, ни домочадцы, если таковые имелись, не тоскуют по полированным плоскостям красного дерева и огненным граням хрусталя. Но бросался в глаза проигрыватель высшего класса отечественного производства, очень дорогой, погружающий меломанов в таинственные и теплые глубины музыки без опасения встретиться с техническими помехами. И еще две средних размеров картины, заставляющие проницательного гостя многократно переводить взгляд с одной на другую и на хозяина.
Первая картина была натюрмортом. На столе, покрытом малиновым бархатом, лежали в пространном керамическом лягане нарезанная ломтями дыня, гранаты и виноград и стояла ваза с белыми осенними цветами. Свисали тяжелые, нагнетающие сумрачность портьеры. Только что у этого стола стоял человек немолодой, чем-то отягощенный. Не сидел, безмятежный, кейфующий, а именно стоял, о чем-то взволнованно себя вопрошая. Затем стремительно вышел в соседнюю комнату. Но что-то незримое от недавнего присутствия его витало в тревожном воздухе. И картина прекрасно передавала, что человеку этому нехорошо, что его гнетет что-то властное и неотвязное и он при всем своем желании не может развязаться, расстаться с этим холодным, стойким, лишающим покоя чувством. Не безысходность, не беспросветность витала в воздухе, а тяжесть душевная, тяжесть неудачи или травмы или, скорее всего, вины, давящая, не отпускающая на волю вольную. Мастерски это было передано, тонко и точно, до скрупулезности точно. Фрукты и цветы, в своем обычном минорном единстве, — их человек перестает замечать, едва скользнет по ним пресыщенным взглядом — оставляли это сильное впечатление неудовлетворенности, недовольства собой, ошибки, за которую будет стыдно всегда и которая породила эту неизбывную душевную боль. Эту картину Николай Петрович с удовольствием повесил бы в своей гостиной, будущей, разумеется. Такой оценки он удостаивал редкие произведения искусства. Ему случалось уходить из больших выставочных залов без желания приобрести что-либо в личную собственность.
— Юрий Талдыкин? — обратился он к Ивану Харламовичу.
— Ого! Вы первый, кто знает автора. Вы с ним знакомы?
— Мечтаю познакомиться. На выставках видел многие его работы. Эта, наверное, не выставлялась.
— Я не поскупился! — похвастался Тен.
На второй картине была изображена ветка цветущей вишни, плавающая в чарующем майском воздухе на фоне зеленой земли и густого, неразбавленного синего неба. Утонченность души тут была, устремленность в себя и ввысь, и подвластность пространства человеку, и неразгаданность Востока, не какая-нибудь интригующая, особенная, а равная неразгаданности человека. И в цветах вишни, и в плотной траве, и в пьянящем воздухе, в его теплой и тихой прозрачной сини тоже присутствовал человек, и ему не было плохо. Но было ли ему хорошо? Художник сознательно, но как-то уж очень деликатно уходил от ответа на этот вопрос и сам задавал вопросы — в тишине созерцания, тихого, безграничного, всепоглощающего. В гостиной Тена Восток странным образом соседствовал с Западом, с ним не сливаясь и ему не уступая, а просто занимая не занятое Западом пространство и являя образы, ему неведомые.