Периферия
Шрифт:
Михаил Орестович многозначительно посмотрел на Николая Петровича, и тот пошел к машине. Чай был так себе, не девяносто пятый, и хозяин из пиалы снова вылил его в чайник, но это не сделало напиток крепче и ароматнее. Николай Петрович вернулся, торжественно держа на вытянутых руках ляган с пловом, правда, уже остывшим, и две касы с огурцами и редькой.
— Пожалуйста, уважаемый! — пригласил Носов хозяина.
Замелькали ложки, ритмично заходили челюсти.
— Чего хлопок не собираешь? Вон какое раскрытие! — опять не сдержался Носов.
— Сначала
— Тогда машины зачем вывел?
— Для начальства.
— Что, они не в порядке?
— Арахис выкопаю — сразу будут в порядке.
— Стратег! Не зря предки придумали притчу о своей рубашке, — сказал Носов. Теплее стало в землянке, уютнее.
— Что лучше, вагончик, юрта, землянка, шалаш? — спросил Николай Петрович.
Носов перевел, потом перевел ответ. Вагончик хуже сковородки. Шалаш лучше. В землянке жить можно. Через неделю Рахим отправит семью, а в ноябре сам уедет. Два прохода машиной, а на подборе он корячиться не намерен. Пусть запахивают. А юрта… юрта лучше всего. Но где достать? За ценой он бы не постоял.
Ракитин вспомнил выкупанного в пыли таджика-скрепериста, который тоже не постоял бы за ценой. Только у того в цене была кабина с кондиционером.
— Сколько дать директору, Рахим-ака? — опять спросил Носов. Он щедро, душевно улыбался. — Пять тысяч хватит?
— Пять тысяч — пять гектаров, — сказал хозяин.
— В личное пользование?
Рахим удивился его неосведомленности.
— А как же, уважаемый? Ну, и хлопка возьмете десять гектаров, без хлопка нельзя. Сделайте, как я! Денег не вносите и за хлопок ничего не получайте, расписывайтесь только.
Носов многозначительно кивнул.
— Директора-то как звать?
— Хаким Юнусович. Он все может, он большой человек.
— Спасибо тебе.
Они поехали, и Носов, посерев лицом, изрек:
— Гад, вот гад! Погубит хлопок. Пустит его под снег. Октябрь, а у него ни одного съема. Неужели мы таких людей воспитываем, а, Петрович? Я часто спрашивал себя, почему на целине плохо с хлопком. Теперь мне ясно. У гектарщиков хлопка не было и не будет.
— У Рахима арахис, — сказал Ракитин. — Он за свадьбу не расплатится никак. Поди, тысячу человек наприглашал. Всю махаллю. А в ферганских колхозах какие заработки? Там, где один человек справляется, председатель ставит троих. Все должны работать, у всех дети.
— Сколько, по-твоему, можно переселить из долины? Миллион можно?
— В самый раз будет.
— Нет, земель на миллион человек быстро не освоишь. У нас и воды столько нет. Вот заводы и стройки могут взять хоть два миллиона.
— Но не у нас в республике.
— В паспорте у тебя что написано? Что ты гражданин Узбекистана? Ты гражданин СССР. А в стране рабочих мест хватает.
Николай Петрович с этим доводом согласился. Но сказал о традициях, которые мешают покинуть родной дом и родной кишлак, и о трудностях акклиматизации.
— Мне дети
Они вырулили на асфальт, и их обогнала «Волга», а затем и широкоскулый ульяновский вездеход. Ракитин не обратил внимания на пассажиров, а Носов воскликнул:
— Товсь, Коля! Тен покатил собственной персоной. Скорее всего, в сопровождении директора совхоза.
Держались поодаль. «Волга» и «уазик» встали на сером пустыре с несколькими котлованами под завтрашние дома. В трех местах были смонтированы коричневые керамзитобетонные панели. Тен их оглядел, ощупал. Директор, мясистый, с выпирающим животом, держался сзади. Тен что-то сыпал ему скороговоркой и не приближался. Тот кивал.
— Недоволен чем-то Тен, — определил Николай Петрович.
— Мне плохо видно.
— А ты представь, что это немое кино.
Тен развел руками, разочарованный размерами пустыря. Директор закивал чаще, энергичнее. Тен смачно плюнул и нырнул в свою машину. Проехали еще километра три. У конструкций, которые в завершенном виде должны были стать полевым станом, сцена повторилась. И повторилась она у следующего полевого стана, окаменевшего в начально-срединной стадии.
— Почему — в воскресенье? — спросил Носов.
Николай Петрович не знал почему. Но он знал, что этот директор не будет спешить ни с поселком, ни с полевыми станами, распекай его или гладь по головке. Не он придумал распыление средств, но оно его устраивало. Тен кипятился, грозно жестикулировал. Директор взирал на него с оторопью, как школьник на учителя, которому нельзя прекословить. Потом Иван Харламович юркнул в свою машину, и «Волга» покатила в одну сторону, а вездеход — в другую. Тен и директор не обменялись прощальным рукопожатием.
— Пока ясно только, что на объекты, которыми интересовался Иван Харламович, идут его конструкции, — сказал Ракитин.
— Керамзит, новая серия домов, он объяснял, — сказал Носов. — Лучше, чем кирпичные. Наверное, хочет кому-то показать. А ничего готового.
«Уазик» директора совхоза сильно уменьшился в размерах.
— Рискнем? — предложил Носов.
— Он тебя не узнает?
— Здесь другая область, на партактивах мы не встречаемся. Держу пари, кое-что сейчас нам откроется.
— Лично я сегодня столько уже наоткрывал! — признался Ракитин.
Они нагнали вездеход. Контора директора пока размещалась в вагончике. Обменялись приветствиями. Глаза Хакима Юнусовича, не останавливаясь ни на Носове, ни на Ракитине, видели и примечали многое. И в них была настороженность. Носов сказал, что они механизаторы из Чуйской долины, это в Киргизии, и понимают толк в луке. Могли бы договориться, на принципах взаимной выгоды, конечно. И хлопчатник они посеют. Носов преданно смотрел в глаза Хакима Юнусовича, готовый угодить, согласиться, сделать. Ракитин, играя роль рубахи-парня, нахраписто лез вперед и мычал невпопад: