Переводчик

Евстигней И.

– Но ты… ты не мог… – услышал я едва различимый шёпот, и в то же мгновение на меня обрушилась волна свиста. Местный колизей кишел, как муравейник, свистящие перелезали через каменный парапет, спрыгивали на арену, бежали ко мне… Ну вот и всё, это уж точно конец… сейчас меня растерзают, разорвут на клочки за то, что я убил их соплеменника… Это была последняя мысль, которая промелькнула в моей голове, и моё сознание услужливо погрузило меня в уютную бархатистую тьму.

Невзрачно-уродливый осколок известняка лежал перед моими глазами, и я вглядывался в него так внимательно, словно это был испещрённый загадочными письменами фестский диск, скрывающий в себе ключ ко всем тайнам мира. Время текло медленно и тягуче, оплавлялось

и стекало в сероватый песок вязкими каплями. Но текло ли оно часами, минутами или даже секундами, сказать я не мог. Сколько я пролежал на этом раскалённом каменном плато? Когда был тот бой? Вчера? Позавчера? Неделю назад? Сверху нещадно жгло солнце, снизу в щёку впивалась острая каменная крошка. Запястье правой руки гранатовым браслетом опоясывала запёкшаяся кровь. Я с трудом разогнул пальцы и осторожно провёл по неровной поверхности фестского диска. Выписанные пылью таинственные письмена медленно осыпались к его подножью.

Где-то за моей спиной тихо плескались волны. Океан… Я провёл языком по зубам – слюна во рту больше напоминала загустевшую пылевую суспензию. Там, сзади, пусть солёная, но вода. Я поднялся. Прилипшая к рассечённому боку рубашка оторвалась от раны и теперь снова начала пропитываться кровью. На бедре что-то тяжело колыхнулось. Я посмотрел вниз – ровный стремительный луч, словно сочащаяся тьмой трещина в преисподнюю… я провёл ладонью по тёплой, хорошо знакомой голомени МальАха… Подарили обещанную свободу, да ещё и меч в придачу? Что ж, благородно с их стороны. Только вот…

Только вот к чему эта свобода? Если от одной мысли о том, что ты будешь жить дальше, душа выворачивается наизнанку от омерзения? Убить друга – да, пусть он меня предал, но какое-то время он был моим другом… впустил меня в свой мир, делился своими мыслями, выслушивал мои… – убить ради того, чтобы сохранить жизнь себе? А стоит ли эта жизнь того, чтобы её сохранять? Бессмысленное существование, наполненное бессмысленными блужданиями… да ты даже свою любовь и то уберечь не сумел!., «бог, что развратный юнец, выполняет все людские прихоти»… едва уловимый оттенок смысла на третьем слое чужого языка, открывшийся тебе посреди душной летней ночи – и ты ухватился за него, как за предлог, лишь бы только бежать… бежать от себя самого, сломя голову, не думая ни о чём… ты сможешь когда-нибудь вернуться в Россию свободным, чтобы встретиться с Алей?., а как всё это отразится на карьере твоего отца?., в какие неприятности ты впутал своего друга детства Кьёнга?.. и что стало со «спасённым» тобою Шахом?., и в конце этой безумной гонки – предательство и убийство… бесцельно, глупо и бессмысленно… и бессмысленно жестоко… Я рухнул на колени, и меня вывернуло наизнанку. От отвращения. К самому себе. Пустой желудок сжимало тугими спазмами, на красноватый каменистый песок выплёскивались прозрачные плевки жидкости, а вместе с ними остатки сил, мечтаний, желания жить… По лбу катился холодный пот, а обессиленное тело выдавливало и выдавливало из себя последние капли жизни…

Встать на ноги я бы не смог при всём желании, поэтому я приподнялся на четвереньки и пополз к воде. Ладони сбились в кровь и скользили по острым камням, меня шатало из стороны в сторону, но наконец я дополз до полосы прибоя и замер, не смея двинуться дальше… Полупрозрачные, переливающиеся, сверкающие на солнце, рассветно-розовые, лазоревые, белоснежные, лиловые, желтоватые, всех оттенков нежнейшей перламутровой радуги – янтари, аметисты, кварцы, гелиолиты, агаты, авантюрины, ониксы, малахиты – побережье было выстелено сказочным ковром из отполированных полудрагоценных голышей, словно выложенных один к одному чьими-то заботливыми руками…

Осторожно, боясь повредить эту дивную самоцветную мозаику, я пополз дальше и, когда тёплая вода дошла до локтей, опустил лицо в солоноватую толщу. Ленивая волна ласково захлестнула меня с головой, пробежалась по спине и прокатилась обратно. Боже, как хорошо…

И тут меня пронзила боль… та самая боль… хорошо знакомая, почти родная… боль из моего

навязчивого ночного кошмара, вдруг ставшая явью… Мост, вопли толпы, обжигающее прикосновение воды, которая жадно обхватывает меня своими щупальцами, проникает в моё тело, в мой мозг, в каждую клеточку моего я… Боль была настолько острой, что поначалу я даже не осознал, что это была боль… она была похожа на чистейший наркотик, без каких-либо примесей, посторонних ощущений, мыслей, чувств… истинная, первородная, идеальная боль… боль как она есть… Я перестал дышать, видеть, двигаться, я перестал жить во времени и в пространстве. Отныне я жил только в этой боли, жил болью, дышал ею… Я хотел сжаться в тугой комок, свернуться, скрутиться, чтобы спрятаться от неё, защититься, но моё тело меня не слушалось. Оно распластывалось в тёплой воде, выгибалось дугой, извивалось жалким раздавленным червяком… оно предательски разворачивалось и раскрывалось навстречу боли, словно приветствовало её… Платиновое клеймо на виске острыми краями впивалось в плоть, разрывало стенки сосудов, пульсировавших жгучими толчками, а ласковые волны бежали и бежали по моему лицу, смешивали свою прозрачную солёную воду с моей горячей солоноватой кровью и застилали мне глаза багровой пеленой… Я кричал, но не слышал своего крика. А боль достигала всё новых высот, и когда казалось, что это уже всё, предел, дальше уже невозможно, она, словно великая оперная певица, брала новую, невероятную по своей высоте ноту, разрывая пространство нечеловеческим, божественно чистым звучанием. Боль проникала в каждую клеточку моего мозга, как педантичный хирург, острейшим скальпелем тщательно и безжалостно срезала оболочку с каждого нейрона, обнажая его сокровенную плоть перед внешним миром, забиралась внутрь, пробегала по каждому отростку, становилась моими мыслями, чувствами, мной…

– Извини, – вдруг тихо произнёс кто-то и совершенно обыденно добавил:

– Сужаю каналы взаимодействия.

Боль медленно отступила, и на её месте осталась абсолютная пустота. Я судорожно ловил ртом воздух и, не отрываясь, боясь оторвать взгляд, смотрел вверх на идеальное бирюзовое небо. В этом мире не было больше ничего. Возможно, не было даже меня. Боль ушла, и я не знал, не ушёл ли вместе с нею из этого мира и я.

– Кто ты? – беззвучно прошептал я. – Бог?

– Ну что ты, – мне показалось, что в тихом голосе прозвучала насмешка.

– Хотя некоторые меня так называют. Я помощник. Всего лишь помощник.

– А я всего лишь человек, – прошептал я.

– Всего лишь человек?.. – опять лёгкая усмешка.

– А ты и есть тот развратный юнец, который выполняет все людские прихоти?

– Если тебе так хочется думать…

Висок продолжал горячо пульсировать, выталкивая наружу ненужную теперь кровь, и багрово-прозрачные волны нежно пробегали по моим глазам.

– Но почему тогда всё… так в этом мире?

– Много людей. Много желаний. Каждый хочет своего. Я всего лишь помощник. Я только выполняю желания.

– И если много человек хотят чего-то одного, ты это исполняешь?

– Даже если один человек хочет чего-то, но очень сильно…

– Ты – вода?

– Нет. Просто вода – наиболее удобная форма существования. На этой планете. Вездесущая. Безграничная. Ёмкая… И наиболее приятная, – в голосе моего собеседника скользнула улыбка.

– …вездесущая и безграничная… как бог? Реки, озера, моря? Дождь и снег? Водопроводная вода? Питьевая вода, пища? Кровь, лимфа, внутриклеточная жидкость, ликвор?.. Ты знаешь, что происходит везде и повсюду? И в голове у каждого?

– Я просто считываю информацию.

– А как же войны, смертельные болезни, эпидемии?

– Их тоже хотели. Хотели очень многие. И хотели очень сильно. Возможно, сами того не осознавая. Я просто выполнил их желания.

– Но никто не хочет крови и смерти!

– Я считываю настоящие желания. Те, что скрыты в глубине…

– Даже если так, другие-то люди хотели счастья, покоя, любви!

– Да. Хотели. Но не так сильно. И, на самом деле, их было не так много.