Переводчик

Евстигней И.

Страна навеки павших. Наедине…

Тяжёлый, наполненный песчаной пылью воздух с трудом проникал в мои лёгкие, обдирая нежную плоть бронхов. Я с трудом сглотнул вязкую слюну и дёрнулся от обжигающей боли в виске. Чужеродный кусок металла, который вчера мне впаяли в левый висок – клеймо, которым свистящие метят своих рабов – излучал пульсирующую боль, волнами расходившуюся по всей черепной коробке. Кожа вокруг клейма набухла и натянулась. Мне очень хотелось ощупать пальцами изуродованный висок, но боль была настолько острой, что я побоялся к нему прикасаться. Ну и чёрт с ним, всё равно уже ничего не исправить, от клейма не избавиться – теперь уже на всю жизнь, да и стоит ли переживать, если эта жизнь продлится

в лучшем случае пару-тройку месяцев?..

Я отполз от ржавой решётки, которая была намертво вмурована в стены грота. Выдолбленный в скальной породе, грот был метров пяти в ширину, а в высоту – если бы я сейчас был в состоянии подняться на ноги, то грубо отёсанный потолок почти касался бы моей головы. Откуда-то из закутка доносилось журчание льющейся воды – о как, здесь даже предусмотрена комната, вернее, пещерка личной гигиены?

Солнечный треугольник заканчивался в метре от решётки, а остальную часть грота заливала чернильная тьма. Я решил доползти до противоположной стены, но неожиданно наткнулся на чьи-то вытянутые ноги.

– Кто здесь? – вместо вскрика из пересохшего горла вырвалось глухое, похожее на уханье ночной птицы, ну или на речь свистящих сипенье. В ответ раздалась обрывистая фраза на скандинавском. К сожалению, скандинавского я не знал – не дошли в своё время руки разобраться в этом холодно-суровом сплаве шведского, финского и норвежского наречий.

Ноги исчезли, видимо, сидевший у стены человек подтянул их к себе. Второй голос говорил на грубоватом, словно перекатывают во рту круглые голыши, африканском наречии. Мне показалось, что это был кастовый говор моряков, но я не был в этом уверен. Переводчик, чёрт тебя возьми… профессионал… хорошо хоть способен распознать языки на слух. К счастью, третий голос звучал на почти родном французском:

– Привет! Как себя чувствуешь?

– Спасибо… как-то чувствую…

Мои глаза наконец-то немного привыкли к темноте, и я различил три смутные фигуры, скрывавшиеся от испепеляющего солнца в глубине грота.

– Крис, – представился мой собеседник. Он проворно пододвинулся ко мне и протянул руку. – Очень рад наконец-то увидеть здесь своего соотечественника. Хотя и не уверен, что слово "рад" уместно в данной ситуации.

– А я Алекс. Только я не француз, а русский…

– Но ты говоришь по-французски?

– Да, но я всего лишь переводчик…

Но вместо того чтобы отдёрнуть руку от мутанта-полуизгоя, к чему я был готов, чего ожидал по привычке, Крис лишь крепко сжал мою ладонь.

Здесь всё это уже не имело значения. Здесь не было наций, различий, границ… здесь была только общая тоска, кровь и смерть.

…Было жарко, почти невыносимо жарко всё время – утром, днём, вечером – кроме нескольких коротких часов в середине ночи, когда из бесконечных, бездонных нор, которыми были изрыты андские горы на самой границе с Патагонской пустыней, как из аэродинамических труб вырывались потоки холодного воздуха, приносившие с собой не столько прохладу и свежесть, сколько болезненный озноб, сотрясавший изнурённое за день тело.

Иногда в короткие минуты передышки я отыскивал куцый клочок тени, примащивался на него, закрывал глаза и вспоминал, вернее, пытался вспомнить зиму. Впервые я увидел зиму в четырнадцать лет, когда приехал в Россию из тёплого морского Гонконга, и с тех пор это таинственное чёрно-белое время года, когда весь окружающий мир словно замирал с обнажённой душой, навсегда напоило меня колдовским приворотным зельем. Как только на город обрушивались первые снегопады, приносившие с собой оглушающую ватную тишину и непостижимое для меня умиротворение, я начинал жить в сказке. Я мог часами бродить по городу, словно погружённому в светящийся изнутри сумрак, спускался по крутым изогнутым улочкам к набережной, а снег всё сыпал и сыпал, то щедро и ласково покрывая мою голову и плечи крупными хлопьями, то деликатно и вкрадчиво прикасаясь к волосам невесомыми

снежинками, то яростно швыряя мне в лицо колючей стружкой. Я испытывал изысканный экстаз, ощущая, как морозный, чистейший до хрустального звона воздух пропитывает моё тело насквозь, до последней клеточки. Я бродил с глазами и душой нараспашку – и зима отвечала мне тем же… Это было самое сокровенное, самое интимное время года, время только для меня одного, время, когда можно было остаться с самим собой и с этим миром наедине…

Я больше не был переводчиком. Я был гладиатором… да-да, как бы дико и нелепо ни звучало это в наши дни, на нашем этапе развития человеческой цивилизации с её веками борьбы за гражданские права и свободы за плечами… я был бесправным рабом, сражающимся на потеху публике… Одна тренировка с утра на каменистом плато, зажатом между голых красноватых скал. Когда граница чернильно-синей тени отступала к противоположной скале и испепеляющее солнце накаляло площадку, как жаровню, нас разводили по камерам-нишам, где я долго стоял, не мог вылезти из-под хлипкой водяной струи, лениво сочившейся из узкого отверстия в каменном своде. Если вечером не было представления, почти на закате нас выгоняли ещё на одну тренировку на то же раскалившееся за день плато. Сами гладиаторские бои проходили по вечерам в местном Колизее. Так называли гигантский мрачный амфитеатр, вырубленный в одной из скал, высокий сводчатый купол которого был декорирован самой природой – в мерцающем свете факелов причудливо извивающиеся прожилки горных пород на потолке напоминали гибкие тела ящеров.

По вечерам ступенчатая чаша амфитеатра наполнялась до отказа, люди сидели даже в проходах между рядами, плотным строем стояли вдоль стен, и вся эта толпа безумствовала, кричала и свистела от восторга, кстати говоря, делая последнее с непревзойдённым профессионализмом. Время от времени источником этого острого наслаждения толпы становился я. Мощным толчком в спину меня выталкивали на ярко освещённую арену, и со всех сторон из темноты на меня устремлялись тысячи желтоватых, круглых от возбуждения глаз. Моих соперников по поединку – поначалу одного, а спустя пару месяцев трёх-четырёх человек – выпускали через туннель на противоположной стороне арены. И начиналось постыдное театральное действо, в котором я гораздо больше ощущал себя низкопробным актером, нежели гладиатором.

«…если ты не выиграл бой в первые секунды, этот бой ты проиграл…» Я очень хорошо помнил этот урок. Ещё бы, он был вбит в меня, вбит в буквальном смысле, годами тренировок и миллионами делов боли – или в каких там единицах измеряют интенсивность этого ощущения? Молниеносные движения мастера Джана, острая боль в вывернутом плече и стёсанной о каменную площадку щеке, и глуховатый голос, произносящий эти слова… раз за разом… из года в год… «…если ты не выиграл бой в первые секунды, этот бой ты проиграл…»

В первые дни я раскидывал их на арене, как щенков – без особых усилий и без всякой жестокости. Да они, мои вынужденные противники, и были похожи на неуклюжих и неопытных щенков. И неудивительно – в своей прежней жизни большинство из них были безобидными политиками, чиновниками или коммерсантами. Все усилия свистящих научить их зачаткам боевого искусства шли прахом, и бывшие бизнесмены и политики с достойным уважения усердием, но абсолютно не впечатляюще и безобидно – к великому сожалению наших "хозяев" – молотили друг друга кулаками на песчаном полу арены, поливая его кровью из разбитых носов. Я обращался с ними бережно и аккуратно. Недаром ушуистское цинна, так называемое искусство захвата, контроля и перелома суставов, очень похоже на вальс… раз, два, три… раз, два, три… раз – захватить, два – вывернуть сустав, три – надавить до лёгкого сухого хруста… Я отбрасывал их от себя одного за другим, стараясь не наносить особых увечий… Не собираюсь я калечить своих собратьев по несчастью ради удовольствия каких-то рептилий.