Переводчик
Шрифт:
– Он… он живой!.. – от неожиданности я дёрнулся.
Наверное, на моём лице была написана такая дикая смесь восторга и ошеломления, что старик-свистящий рассмеялся:
– У любого хорош-ш-шего меча есть душ-ш-ша. А этот ж-ж-живой куда больш-ш-ше, чем ты думаеш-ш-шь.
Я поднёс меч к глазам и всмотрелся в него. Странный материал, покрыт блестящей чёрной краской, но явно не металл… стекло?.. Но как стекло может быть таким гибким и прочным? Даже на взгляд режущие кромки по обеим сторонам голомени были безупречно, бритвенно-острыми… Я качнул рукой, и мне показалось, что внутри клинка перекатывается густая, полужидкая масса… Да и форма у клинка была довольно странной – два дисковидных утолщения делили его на три части, делая похожим на лапу гигантского членистоногого.
Осторожно, привыкая к мечу, я начертил клинком в воздухе плавную
– Там, под с-с-средним пальцем, у с-с-самой гарды, триггер, нащ-щ-щупай, – прошипел оружейник.
Триггер? Я поводил подушечкой пальца по рукояти и действительно нащупал небольшую выпуклость. Я плавно нажал на неё, чуть повёл рукоять вниз, и клинок выпрямился, избавился от своих уродливых изгибов, вернув свою идеальную, чистую прямизну.
Меч с изменяемой геометрией клинка?!! Да разве такое возможно?!!
Но я держал его в руках – чудо чудное, диво дивное, изогнутое и переменчивое, непостоянное и непредсказуемое, как и моя судьба…
– Спасибо, – прошептал я. Старик-оружейник смотрел на меня пристально, не отводя глаз. Да, это было глупо, я это прекрасно осознавал, абсолютно и бесповоротно глупо в такой ситуации, но я чувствовал себя абсолютно и бесповоротно счастливым… Осторожно-осторожно, кончиками пальцев я провёл по клинку, не в силах избавиться от морока… от настойчивого ощущения, что я держу в руках свою собственную судьбу…
Весь следующий месяц меня не трогали, даже не выводили на вечерние бои. Только через день после визита оружейного мастера ко мне явился Сессар с подручным и вставил мне в клеймо на виске рубиновую полоску. Как он объяснил, рубиновые полосы предназначались только для настоящих гладиаторов, а для рабов других категорий – сапфировые и изумрудные. Для каких именно других категорий, он умолчал.
А я привыкал к своему новому оружию. Понемногу, движение за движением, взмах за взмахом изучал его своенравный, коварный характер. Он действительно был живым, отвечал на каждое моё движение, едва заметное подёргивание руки, а порой – или мне только казалось? – воплощал в жизнь даже на намёк движение, намерение, едва родившееся у меня в голове. Я учился разговаривать с ним, учил его язык точно так же, как шаг за шагом вникал в тонкости скандинавского под наставничеством спокойного Свена, или овладевал основами кастового морского под руководством горячного Бузиба.
К мечу мои друзья не прикасались. Бузиба заявил, что скорее умрёт, чем возьмёт его в руки. А однажды признался мне, что боится, что как-нибудь ночью, когда все будут спать крепким сном, меч выползет из ножен, подползёт к нему, обовьётся вокруг его шеи, как удав, и перережет её.
Я не хотел давать ему имени. Будь проклят тот день, когда оружию стали давать имена… [45] Не хотел, потому что тот и без того был живым, чересчур живым – тёмным, фатальным, одушевлённым существом, одним своим видом внушавшим человеку подсознательный животный страх. Но однажды после утренней тренировки, когда я стоял на коленях на залитом солнцем плато перед футляром с мечом и уже собирался было его закрыть, я вдруг замер и посмотрел на него. Тот лежал, вытянувшись на древнем бархате ядовитым чёрным аспидом. Его тёмная плоть, казалось, не отражала, а поглощала лучи солнца, как щель в преисподнюю, прорезанная кем-то в сверкающем полотне этого мира. И у меня перед глазами само собой всплыло его имя… мальАх-хамАвэт… «ангел смерти» на таинственном древнем иврите, давным-давно переплавившимся в едином тигле семитских языков в современный наркотический арабский… Так и прижилось
45
Г.Л.Олди, «Путь меча».
МальАх был изменчивым и капризным и не прощал ошибок. Любое неверное движение он усиливал и извращал, доводя до абсурда. Но постепенно я учился говорить с ним на его языке, а вернее, на его многочисленных языках. Как мозг переводчика перестраивал свою структуру сознания под каждый новый язык, так и это оружие, меняя свою геометрию, начинало говорить на другом языке. То он был прямым и стремительным, как изящный китайский цзянь. [46] То слегка изгибался, как арабский саиф, [47] а иногда принимал классическую форму турецкого ятагана с двойным разнонаправленным изломом лезвия. [48] И совсем уж редко изгибался как эфиопский шотел, превращаясь в огромный серп. [49]
46
Цзянь – китайский обоюдоострый прямой меч, «император холодного оружия».
47
Саиф – изогнутая арабская сабля с характерным навершием.
48
Ятаган – холодное оружие с длинным однолезвийным клинком, имеющим двойной изгиб; нечто среднее между саблей и тесаком.
49
Шотел – двухлезвийный меч из Эфиопии с двойным изгибом клинка. Серповидный конец предназначен для поражения противника за его щитом.
Отношение ко мне со стороны свистящих немного изменилось. По вечерам к нашей камере подходил Сессар или изредка другой дежурный охранник, открывал скрипучий амбарный замок и выводил меня на "прогулку". По узкому, круто уходящему вверх коридору я на четырёх конечностях, совсем как свистящий – а иначе там было попросту не пролезть – поднимался на куцую площадку на западном склоне горы, садился, оперевшись спиной о гладкую каменную стену, отполированную сотнями чужих спин, и смотрел на заход солнца. Если дежурил Сессар, обычно он присоединялся ко мне, и тогда мы сидели бок о бок, пока горы не погружались в густую червлёную мглу, разговаривая обо всём и ни о чём.
А закат был красив, красив до сладкой, тянущей боли в груди. Солнце медленно исчезало за ломаной линией горизонта, но его лучи ещё долго раскрашивали горы смелыми мазками щедрейшей палитры, создавая безумную симфонию цвета, от которой через несколько минут не оставалось и следа… красота ради красоты, созидание ради созидания… А мне… мне предстоит только одно – убийство ради убийства. Нет, ещё хуже – убийство на потеху публики…
А вот об этом тебе лучше не думать. Иначе тебе конец, в первом же бою. А ещё лучше вообще ни о чём не думать. Вообще ни о чём… С мыслями в голове не выжить в этом брошенном, забытом всеми богами мире. Что может быть смешнее – отправиться на поиски бога и оказаться в таком месте, где буквально всё кричит о том, что ЗДЕСЬ БОГА НЕТ. Здесь бога нет – едва ли не начертано исполинскими буквами поперёк безжизненностерильного неба, которое сотни лет не рассекали крылья птиц. Здесь бога нет – вопиёт отравленная, покрытая смертоносной радиоактивной пылью земля. Здесь бога нет – написано на лицах и телах людей-мутантов, полтысячи лет скрывающихся от невидимой смерти в глубоких подземельях… Или, может быть, я ошибаюсь? И бог есть именно здесь?
Здесь, на этой вымершей, пустынной земле, где люди прячутся под землю и не мешают ему наслаждаться видом своего детища? Ну, разумеется, если профессор Линг был прав, и этот" развратный юнец", охотно выполняющий чужие прихоти, действительно существует…
Иногда я вспоминал о Шахе. Интересно, где он сейчас, что с ним? Я очень надеялся на то, что его депортация из Имперских Штатов прошла более удачно, чем моя. А уж на родине… уж на родине Шах-то с его характером выкрутится непременно, я в этом не сомневался.