Переводчик

Евстигней И.

– Это опять ты?!

Я не менее оторопело посмотрел на Тай, потом перевёл глаза на радужное многоцветье у себя под ногами… вот чёрт, и откуда только она здесь взялась? Надо же было наткнуться на неё снова… Совпаденье? А если нет? А даже если и совпаденье, к добру оно или нет? Эх, знал бы, где упасть, соломки бы подстелил, вот точно конченный параноик…

– Извини…

Я опустился на корточки и принялся поспешно собирать шёлковые отрезы. Тай даже не пошевелилась, не сделала вид, что пытается мне помочь. Так и стояла, как королева, и смотрела сверху вниз, как я копошусь у неё под ногами, аккуратно складывая в стопку тонкие листы шёлка с неумело-первокурсничьей

любовной лирикой…

– Да ты тоже извини, – она улыбнулась. – Просто сам виноват, стоишь под дверью, как страж из императорской терракотовой армии!

Ах, вот значит как, я же ещё и виноват в том, что она носится по зданию, как угорелая, и сшибает с ног нормальных людей!

– Так здесь же написано «Остановись и подумай». Вот я стоял и думал, – пробурчал я себе под нос, уткнувшись глазами в пол и продолжая разглаживать тонкий шёлк.

– А-а-а, тогда всё понятно, – протянула Тай, – и что написал? Поэму, роман или стихи?

– Ничего.

Я положил в стопку последний отрез и поднял на неё глаза. Ну, вообще-то, честно говоря, не на неё. До её лица мой взгляд не дошёл, застопорившись гораздо ниже, на уровне её коленей… вот это да!.. И что там наш злобный старикашка-бог смеет вещать в Библии о любодействе после того, как собственными же руками сотворил такое… такие… вот такие, как эти… круглые, чуть полноватые, персиковые, с ямочками по бокам… Я с трудом проглотил слюну и слегка подался назад, потому что почувствовал, ощутил всем своим мужским нутром, что было слишком близко, что уже готов был – да что там готов, мысленно уже сделал и это, и многое другое, куда мне угнаться за собственной похотливой фантазией? – так вот готов был вжаться лицом в эти коленки, забыть обо всём и вся, о всех своих поисках и сомнениях, об этом неуловимом профессоре с его дурацкими измышлениями на существующем разве что в его и моей голове третьем слое… В конце концов, может, не только миру, но и мне самому это нахрен не нужно, и я так давно не прижимался к тёплому женскому телу…

– Нравятся?

Тай насмешливо взирала на меня сверху вниз. А я наконец-то сумел довести взгляд до её глаз, улыбнулся ей в ответ и покачал головой:

– Не то слово…

Она чуть посерьезнела и продолжала молча разглядывать меня.

– А… а что ты делаешь сегодня вечером? Может быть, встретимся? Я хочу тебя куда-нибудь пригласить…

О, господи, Алекс, ну вот что это такое? Чего ты там бормочешь? Разве так разговаривают с красивыми женщинами, а? Школьник, десятый класс, не больше, ей-богу. Тай была права…

– Пригласить? Меня? – она с сомнением посмотрела на мою мокрую прилипшую к телу футболку и джинсы.

Ну да, вид не очень впечатляющий, согласен. Не мачо, чего там говорить, совсем не мачо…

– Не думай, у меня есть деньги. Я подрабатываю… переводами…

Ой, Алекс, ну и несет же тебя в твоем косноязычии, причем несет явно не туда…

– И мне нравится один старый ресторанчик на пике Виктории…

– О, даже так? Ну как же я могу отказать мужчине, который приглашает меня на свидание, стоя передо мной на коленях? – Тай почти откровенно смеялась. – Такое даже со мной случается нечасто. Сегодня я заканчиваю работу в семь!

Она проворно присела, подобрала с пола стопку шёлковых листов и через мгновение уже скрылась за ближайшим поворотом… Чёрт, а ведь мне даже не пришло в голову, что я всё это время разговаривал с ней, сидя у её ног…

Остаток дня я провёл, зарывшись с головой в старинный стихотворный трактат, написанный

ещё на однослойном вэньяне и посвященный так называемой философии воды, который я купил тут же, в небольшой книжной лавке в хвосте дракона. Мозг, привыкший к неизменному второму слою, упорно выискивал скрытый подсмысл в вычерченной чёрной тушью на желтоватой бамбуковой бумаге иероглифике. «Будь водой, будь везде и будь всем, будь в этом Мире – Миру нужно не твое благо, но твое участие…» За стеклом снова шумел дождь, исхлестывая размашистыми струями воды университетские здания и парковую зелень. Да уж, хорошая фраза, прямо в яблочко. Я усмехнулся. То, что я пытаюсь сделать, до чего пытаюсь докопаться – принесет ли это благо миру? Как раз в этом-то я сомневался. Наверное, лучше было бы оставить всё, как есть – лучше и для меня, и для других…

Голова стала тяжёлой, в висках пульсировало. Я откинулся на спинку кресла и смотрел, как серые тучи превращают город за окном в смутный призрак. «Стань водой… признай, что любой из путей, что открываются твоему взору, иль даже скрыты от него, несут в себе истинность, коль существуют… и выбери лишь тот из них, что ты сочтешь истинным лишь для себя и лишь в тот миг, когда ты делаешь свой выбор…» Легко сказать. А как его выбрать, этот путь? Как понять, который из путей истинен хотя бы для тебя и хотя бы в этот короткий и единственный миг, когда в голове всё спуталось, переплелось и сбилось комками, как в тех ошметках старой паутины, что свисают с древней винтовой лестницы в ненавидимой мною Башне переводчиков?

– Лёшка, ты похож на бездомного брошенного кота, которого хочется прижать к себе и согреть, – Аля приглушено засмеялась, словно отдав на съедение ночной тьме все свои звонкие нотки, и нежно взъерошила мои влажные от пота волосы. Я склонился над ней ещё ниже, к её смутно светящемуся овалу лица, к её шепчущим губам, прижался щекой к исподней стороне её руки, туда, где вдоль нежной кожи вьётся едва уловимый бесстыже-сладостый аромат, и едва не застонал от удовольствия.

– …такты захотела заняться со мной любовью только потому, что я похож на уличного кота?..

По правде говоря, не очень-то приятно слышать подобные признания от женщины, с которой ты только что в первый раз занимался любовью и которую ты… ты… ну давай же, Алекс, давай, договаривай! Неужто слабо признаться в этом даже самому себе?., которую ты… любишь.

– Да… и поэтому тоже… Но ты ничего-ничего не понимаешь… Ты слышишь меня? Ни-че-го. Ничегошеньки… Потому что ты глупый и гадкий мальчишка с глазами, как у брошенного уличного кота… И я хочу сделать тебе хорошо… чтобы ты забыл обо всём-обо всём… и обо всех… И любил только меня… Иди ко мне… – её шёпот становился всё горячее, всё настойчивее, и я тонул в нём, и в ней, и в этой жаркой ночи, и слышал, как в ответ с моих губ срывается что-то такое нежное, что и вслух-то сказать было стыдно, и я задыхался от этой нежности, и чувствовал, как её тело становится моим, моим… моим…

Я встряхнул головой. Да что это за адское наваждение?! После твоего разрыва с Алей прошло уже больше года, так какого чёрта ты опять, в стотысячный, в треклятый миллионный раз об этом вспоминаешь? Ты должен понять, сказать себе раз и навсегда, что ничего уже не вернуть, не исправить, что о ней нужно забыть… Да-да, именно так, приказать себе забыть, запретить себе думать о ней – раз и навсегда! В конце концов, мужчина ты или слабак, тряпка? Так сотри ж её из своей чёртовой памяти подчистую!..