Перевертыш
Шрифт:
— А у них тут, у всех, считай, нюх на деньги, — пояснил Успенский. — Ты еще и слова не сказал, а эти вот… уже знают, что у тебя в кармане водится. Потому-то эта мулаточка и подошла, хоть и понимала, что рискует…
— А чем она рисковала-то? — снова удивился Пан.
— Знаешь, они до сих пор считают, что скоро всех женщин мы социализируем, а проституток вообще вывезем в Сибирь, обслуживать задаром «зэка» в «гулаг»… — последние слова старший сержант выговорил с непередаваемым акцентом.
Пан засмеялся, а продолжающий разбираться с
— Пропаганда, — пожал плечами Успенский. — У нас ведь тоже иной раз такое в газетах нарисуют, хоть плачь, хоть смейся. Только мы же не так воспитаны, что бы просто на слово верить, а они тут — как дети, ей-ей…
Принявший, наконец-то, заказ бармен отскочил от их столика к служебному входу и погнал внутрь девчонок, слегка похлопывая их по попкам. Проводив их взглядом, Пан спросил:
— А наши что же? не пробуют их распропагандировать?
— Так мы для этого по городу и ходим, — пояснил Успенский. — Думаешь, командиры не знают, что мы по самоволкам шаримся? Просто — не всех пускают, вот и все. А так, пожалуйста, пришли мы в бар, не звери, не в валенках с балалайками. Пельмень, так вообще по ихнему шпрехает за милую душу. И платим, как порядочные, и никого в колхозы не гоним. Привыкнут постепенно, если захотят. Тут главное, свой характер показать, что б еще и на шею не сели, что б знали, мы за словом в карман не полезем, и дело у нас не заржавеет…
К концу маленькой, внеслужебной политинформации невысокая худенькая девушка принесла к их столику две бутылки водки и три граненых стакана из мутноватого простого стекла. Выставив все на стол, ловко поменяла пепельницу, в которую бойцы уже заткнули остатки своих папирос. На несколько секунд застыла у столика, как статуэтка, дожидаясь по привычке возможных распоряжений.
— Ты ей скажи, Пельмень, что б не суетилась, особенно с пепельницами, надо будет, позовем, кстати, спроси хоть, как её зовут, а то тут раз от раза все новенькие, да новенькие… — пояснил Успенский.
Девушку звали Джейн, и она, отойдя от столика, приткнулась у служебного входа.
— Ну, давайте, ребята за Победу, — разлив водку, предложил традиционный тост Успенский. — За нашу очередную победу над врагом!
Дружно звякнув стаканами, они выпили по сто пятьдесят разлитых граммов, даже не вспомнив о еще не принесенной закуске. Но, надо отдать должное по-простецки одетому бармену, который был еще и совладельцем этого заведения, бутерброды с красной рыбой появились почти сразу после выпитого. Солидные куски черного хлеба были густо намазаны сливочным маслом, а сверху розовели лоснящиеся, свежие кусочки лосося.
— Это уж я их научил так бутерброды делать, — похвастался Успенский. — Знаешь, какие тут раньше подавали? Смех на палочке… хлеба, как у нищих украли, без масла и шматочек рыбки, что б только запах во рту остался…
—
— Не только, дорого у них тут все, особенно масло, — пояснил старший сержант. — Говорят, из-за войны, а мне почему-то кажется, из-за частников. Какую цену хотят, такую и ломят, что б побольше денег загрести.
Сержант и Пан уже доели свои бутерброды и собирались налить по второй, когда Джейн, на полминуты исчезнув из поля зрения, принесла к их столику огромную тарелку с жареной курицей для Пельменя и что-то спросила. Поняв её и без переводчика, Успенский кинул: «Тащи, давай, и мясо…», а сам, разливая водку, сказал:
— Погодил бы жрать, Пельмень, сейчас выпьем, поешь…
— Я сегодня и так без ужина, — отозвался Валентин, руками отрывая от курицы куски и поспешно запихивая их в рот.
— Ты бы армию не позорил, ел культурно, а то аж слюни текут, — сделал ему замечание Пан.
— Культурные люди, как раз, едят курочку руками, — глотнув, огрызнулся Пельмень, — а еще — не замечают, если кто-то при них что-то делает не так, как им нравится…
— Во закрутил, — покачал головой Успенский. — Тебе ж просто сказали: не жри, а кушай, а ты уж и Чехова вспомнил, и культуру свою.
Джейн принесла мясо, и Успенский, уловив момент, когда она наклонилась над столом, расставляя тарелки и приборы, сунул ей в карманчик фартука сложенную вдвое купюру. Приметивший это Пан поинтересовался:
— А ты уже и чаевые научился давать?
— А то, — улыбнулся Успенский, — пусть девчонка порадуется, не все ж только хозяевам… Вторую пьем без тостов, просто под мясо…
Пан, ловко орудуя вилкой и ножом, принялся поедать сочное, хорошо прожаренное мясо, аккуратно нарезая его на небольшие дольки. Тут пришло время удивляться и Успенскому.
— Где это ты так наловчился? — спросил он. — Я-то считал, что ты деревенский…
— Не-а, городской я, из Владимира, вот только призывался с области, потому все так и считают, — рассказал Пан. — Отец у меня инженер, по дизелям, когда под Владимиром танковый завод строить начали, его туда и прикомандировали. Вроде бы и всего-то ничего — пяток километров, а уже считается область. Хотя и работают у нас все городские…
— Сам-то успел на заводе потрубить? — спросил старший сержант.
— Почти два года после школы, — кивнул Пан. — На сборке сначала, потом в инструменталку перевели, только никакая это не специальность — сборщик, если полжизни там не отработаешь… А ты кем на гражданке был?
— Кем я только не был, — вздохнул Успенский, и Пан понял, что тот не хочет говорить о том, что было с ним до войны. — Вот только уже забывать стал про это, с первых же дней воюю, еще с Западного фронта…
— А я вот… — начал говорить Пельмень, одновременно выхватывая из тяжелого деревянного стаканчика, стоящего в центре стола, пачку салфеток и обтирая промасленные, жирные пальцы.