Перевертыш
Шрифт:
— Ну, такую дрянь и в самом деле пить не стоит, — согласился Пан.
А Пельмень опять не сдержался:
— Виски пьют с содовой водой, маленькими глотками, тогда только можно почувствовать вкус и аромат напитка…
— Слышь, ты нам свою начитанность не показывай, — попросил Успенский. — Сам-то пробовал? с содовой и маленькими глотками? Ну, так и не издевайся над народом…
— Но я и не думал издеваться… — запротестовал было Пельмень, но ни сержант, ни Пан его не слушали, сжав в тесную «коробочку» между собой и проталкивая по улице.
На них оглядывались и шептались позади,
— Пельмень, чего она хочет-то? — поинтересовался Пан. — Может, обидел кто?
— Если обидел, так это в комендатуру, — автоматически перенаправил просящую Успенский, а Пельмень объяснил:
— Говорит, что у нее дома больная мать и трое маленьких братьев, которых надо кормить, и еще, что у нее совсем нет денег на еду даже для себя, но только — вранье это, соседки смеются и подкалывают, мол, таких медведей, как мы, на жалость не взять… Что-нибудь ответить, товарищ старший сержант?
— Ого, Пельмень! Ты мое звание уже выучил, — усмехнулся Успенский. — Зачем же им знать, что ты язык понимаешь? Я и сам справлюсь…
Чуть повернувшись к проститутке от своего края импровизированной шеренги, не прекращая движения, старший сержант сделал угрюмое, злое лицо, округлил глаза, чуть оскалил зубы и выкрикнул, негромко, но внятно:
— Цурюк! Хальт! Цурюк!
Девчонка тут же шарахнулась в сторону, будто Успенский наставил на нее ствол штурмгевера и клацнул затвором. А удивленный Пельмень, задрав едва ли не на затылок брови, уточнил:
— Они что же здесь, по-немецки понимают?
— Есть такие международные команды, — пояснил старший сержант. — Их на любом языке понимают…
Медленно прохаживающийся на противоположной стороне улицы рослый, представительный мужчина в темно-синем мундире с блестящими пуговицами, с картузе с невероятно огромной кокардой, с подвешенной к широкому ремню резиновой дубинкой, внимательно наблюдавший эту сцену, брезгливо поджав губы, отвернулся.
— Полицай местный, — прокомментировал его поведение Успенский, — комендатура им запретила оружие носить, во избежание всяких непоняток с нашими же патрулями, но службу требует, вот они и гуляют с одними дубинками. А этот — гордый, презирает оккупантов…
Пан неожиданно засмеялся, разглядывая спину полицая, и пояснил:
— Представил себе нашего участкового
— Да уж, — согласился старший сержант, — это тебе не народная милиция…
Они прошли еще с десяток-другой шагов, как Пан насторожился, заслышав неподалеку стреляющий звук мотоциклетного мотора, и тут же из-за поворота, из маленького проулка, выскочил на скорости под полсотни километров огромный, черно-блестящий, с длинными изогнутыми рукоятками руля мотоцикл. «Как это он в такой тесноте до такой скорости разогнался?» — успел удивиться Пан. А дальнейшее происходило автоматически, как бы и вне его желания и нежелания.
Верхом на железном коне, навстречу солдатам двигался огромный мужик с красным, проспиртованным и продубленным лицом и длинными рыжими волосами, развевающимися у него за спиной, как знамя. Над левым плечом мужика торчал приклад винтовки или карабина.
Собирающего деньги с наркоторговцев и проституток курьера местного босса, владеющего здесь и на соседних улицах этим грязным «бизнесом», все звали просто Патриком за рыжие ирландские волосы и страстную любовь к виски. Было у него и официальное имя, но его знали лишь полицейские и адвокаты. В этот вечер Патрик, как всегда, ехал за выручкой, совершенно позабыв после влитого в себя стаканчика-другого, и про оккупацию, и про комендантский час, который, вообщем-то, и так не особо соблюдался. Но сегодня ему не повезло наткнуться на трех иноземных солдат, прогуливающихся по городу.
Выхватывая пистолет из-под штурмкомба и одновременно чуть приседая, что бы для упора коснуться коленом асфальта, Пан сделал только один выстрел. Массивное тело мотоциклиста, будто ветром сдуло с седла. Шокированный отсутствием седока и таким пренебрежительным к нему обращением железный конь прокатился еще метров двадцать и возле фонарного столба заглох, и упал на бок.
— У меня спокойно, — сказал в ухо Пану старший сержант, и только тут солдат заметил, что Успенский тоже стоит на колене, вот только лицом в другую сторону и защищает тыл своего товарища, медленно поводя длинным стволом «семена» из стороны в сторону.
А сбитый Успенским с ног Пельмень копошится на асфальте, слабо, со всхлипами, постанывая и размышляя, — вставать ли сразу или дождаться команды старшего сержанта.
А блуждающий по улице народ, кажется, так ничего и не понял, кроме того, что рыжий Патрик почему-то вылетел с мотоциклетного седла и расшибся. Грохочущий движок полностью погасил звук выстрела. И, поглядывая на принявших странные позы бойцов, люди начали потихоньку подходить поближе к упавшему мотоциклисту и его железному коню.
— Пойдем, и мы глянем, — сказал старший сержант, подымаясь на ноги и отряхивая с левого колена пыль. — Пельмешкин! Подъем!
Пан, поднявшись с колена и расстегнув для удобства пару пуговиц, сунул пистолет в пройму комбинезона, под ремень и пошел к убитому им Патрику, нисколько не сомневаясь в результате своего выстрела.
Заметив движение солдат к упавшему, люди сгрудились в основном на краю проезжей части, опасаясь подходить поближе. Даже вездесущие мелкие мародеры-мальчишки, знающие, что у Патрика всегда найдется, чем поживиться, не рискнули подходить к телу.