Перевертыш
Шрифт:
— Вечерний привет, Пал Василич! — подходя к столу, козырнул Успенский.
— И тебе привет, Олег, — ответил капитан, солидный мужчина, в возрасте ближе уже к пятидесяти, чем к сорока годам. — Новенький с тобой?
— Так точно, — старший сержант продемонстрировал, что по-уставному разговаривать умеет не хуже других. — Новый снайпер для нашей роты.
— И как он? — поинтересовался Пешков, по-прежнему игнорируя присутствие Пана.
— Пока Волчок натаскивает, замечаний особых нет, — то ли похвалил, то ли придержал свое мнение Успенский. — До дела дойдет, там посмотрим.
—
— Никак нет, — улыбнулся Успенский. — Хотел, вот, новичка в город сводить. Он тут уже вторую неделю заканчивает, а дальше развалин не ходил. Не порядок…
— А я, значит, что б вас прикрыл, если замполит с претензиями выскочит? — засмеялся капитан, раскусив еще не высказанную просьбу сержанта.
— Да нас прикрывать-то особенно и не надо, — спокойно ответил Успенский. — Просто, чем меньше шума подымется, тем всем же лучше будет… А еще я хотел с собой экскурсовода захватить…
— Пельменя что ли? Запросы у тебя, Успенский, не сержантские, — усмехнулся капитан. — Прямо скажу, размах пошире наполеоновского, прям, комбатский у тебя размах…
— Тут он, небось, ошивается? — не обращая внимания на критику, уточнил Успенский.
— При штабе не ошиваются, а служат, — строго сказал капитан. — А как же я без него, если среди ночи понадобится?
Капитан кивнул почему-то на аппаратуру связи, будто переводчик был ему нужен в случае срочных звонков из вышестоящих штабов или от коменданта города.
— Так точно, товарищ капитан, служат, — не стал спорить Успенский. — Только вот Пельмень-то не служит, а как раз ошивается. Отдай погулять, тебе же на душе спокойнее без него будет…
— Ну, ты, как всегда, логикой убиваешь, — засмеялся капитан. — И то ведь верно, следить за этим недоразумением не надо…
— Значит, беру?..
— Только верни в целости и сохранности, — попросил капитан. — И не пои его сильно, вдруг с утра им замполит поинтересуется, у него тут весь день какие-то идеи странные в голове бродили.
— Спасибо, товарищ капитан, — улыбнулся старший сержант, козырнул и отметился: — Так мы пошли…
— С богом!
Правая рука капитана потянулась было перекрестить бойцов, но усилием воли, заметно дернувшись с полдороги, Пешков козырнул ответно старшему сержанту.
Успенский, кивнув, шагнул мимо стола к дальнему закутку, рефлекторно вычислив, где может пристроиться подремать не приспособленный к солдатской жизни человек. Через пару минут оттуда донеслись легкие постанывания, гундосое: «Ну, зачем?» и сдержанное: «Рядовой! Встать! за мной!», смешанное со сдержанным похрюкиванием от смеха.
Появившееся после этого чудо в камуфляжном комбинезоне, грязных сапогах, взлохмаченное и полусонное и было Пельменем, мявшим в руках пилотку и одновременно почесывающим ухо о плечо.
— Он ужин проспал, — напутствовал капитан Пешков, — покорми его, что ли в городе…
— Учту, — улыбнулся Успенский и рявкнул, командуя: — Рядовой Пельман, на выход — марш!
Выходя из штабной палатки, Пан почему-то вспомнил неожиданное
— У нас тут, после серьезных боев, и не такое услышать можно, — сказал старший сержант. — И бога поминают, и черта… даже Августа Бебеля и Первый Интернационал не забывают некоторые… и партийные, и беспартийные. Капитан Пешков-то, кстати, беспартийный, потому, в капитанах и простым ротным ходит до сих пор.
Пан призадумался. Он уже не раз слышал про тот бой на окраине города, в котором полегло больше трети бойцов батальона. Но подробности не вспоминал при нем никто из «стариков», прошедших через этот огонь и смерть. «Наверное, тогда было такое, что и вспоминать сейчас тяжело, — решил для себя Пан, — недаром же вон и бога поминают и до Бебеля добрались…»
У КПП, который изображала палатка поменьше штабной, поставленная здесь, что бы не гонять отдыхающую смену в казарму, Успенский переговорил с каким-то высоким, тощим, как жердь, сержантом из ветеранов, о чем-то посмеялся вместе с ним, а потом бодро зашагал через маленькую калиточку из колючки прямиком на трассу, которая вела к центру города, мимо сумрачных, кажущихся ночью зловещими, развалин.
Пан, к виду развалин привыкший, да к тому же обладающий неплохим ночным зрением, не идеальным, ноктоскопическим, но позволяющим ему легко различать разные предметы почти в полной темноте, шел вслед за сержантом по знакомой тропинке спокойно, а вот замыкающий их маленькую колонну Пельмень нервно озирался по сторонам, все время как-то странно дергая шеей, то и дело спотыкался на ровном месте, шумно сопел и шмыгал носом.
Выведя бойцов на трассу, прямую, когда-то ровную и чистую, а сейчас изрытую воронками и разбитую гусеницами танков и вездеходов, старший сержант остановился. Пан успел сместиться чуть левее, что б видеть противоположную сторону. Сделал он это чисто автоматически, но ободрительный взгляд Успенского заметить успел.
— Так бойцы! Мы, как и положено оккупантам и захватчикам, идем грабить и насиловать! Не забывайте об этом, ведите себя, как хозяева в этом городе. Особенно, ты, Пельмень. Пан, не стесняйся стрелять, если что покажется подозрительным, особенно, если не успеваешь у меня спросить.
— Так точно, — кивнул молодой снайпер.
— Я… это… — подал голос Пельмень, так и не научившийся за время службы спрашивать разрешения поговорить у старших по званию. — Не хочу никого грабить… ну, и насиловать…
— Да ты только переводить будешь, если кто-то что-то неправильно поймет, — вздохнув, пояснил Успенский. — И запомни, Валя, без моего разрешения — ни слова местным товарищам, даже если это будет просто «спасибо-пожалуйста», понял?
— Да… — промямлил Пельмен таким тоном, что Пану страстно захотелось отвесить ему сильного пинка, что бы он проснулся и начал отвечать по-человечески, ну, то есть, по-военному.