Перевал Бечо
Шрифт:
— Держитесь, товарищи!
— А мы и так держимся, — сипло вздохнул старый шахтер. Он очень бледен. Он едва тянет ноги. Чтобы согреться, шевелит пальцами, но теплее не становится. Не идти нельзя — совсем окоченеешь. И старик идет, и ногу ставит только на ледовую ступеньку, иначе…
И опять слышится команда:
— Не смотреть вниз! Идти след в след! Не останавливаться!
Переправив через ледовый выступ одних, альпинисты возвращались за другими. На Куриной грудке, как и на переправе через горную реку, руки должны быть свободными, чтобы держаться за веревочные перила, опираться
Самых маленьких детишек несли в рюкзаках, иногда по двое. Привязывали сверху чем-то вроде сетки из марлевой ткани, чтобы ребенок не выпал. В дело пошли простыни, полотенца. В опасных местах ими привязывали детей к себе…
Приходилось альпинистам иногда перетаскивать на себе и взрослых. Машинистка из Тырныауза, тяжело больная женщина, совсем задыхалась.
— Так вы хотите тащить меня?
— Я, положим, не хочу, но приходится.
— Ну что же, у меня другого выхода нет…
Через всю Куриную грудку несли ее на себе Александр Сидоренко и Николай Моренец.
И остальные альпинисты, привязывая к себе веревками, тащили вверх тех, кому было особенно трудно: стариков, ослабевших женщин. Всем было тяжко. Раны, полученные Моренцом в боях под Москвой, напоминали о себе при каждом шаге. Сидоренко ни на минуту не забывал о своих ступнях с ампутированными пальцами. А людей еще надо успокоить, ободрить…
Поравнявшись с Кухтиным, сухонький рудничный конторщик не преминул спросить:
— Товарищ инструктор, долго ли до перевала?
— Пройдем Куриную грудку, а там недалеко.
— Думаете, дойдем?
— Ну конечно, дедушка!
Уверенность и самообладание альпинистов успокаивающе действовали на изнуренных людей. И они шли сквозь непогоду, все выше и выше — к угрюмому перевалу, казавшемуся им недоступным, шли с верой в счастливый исход.
ПЕРЕВАЛ
За Куриной грудкой путь к перевалу вел на юго-запад. Склоны становились более пологими и безопасными. Если трещины и попадались, то совсем неглубокие, сплошь заваленные камнями.
— Там дальше пусто, — пояснял впереди идущий инструктор, попадая на такую трещину. — Мы идем по каменному «мосту».
Под ногами что-то гудело. Видимо, как и говорил инструктор, там пустота. Люди идут, держась за натянутые веревочные перила. Идут не спеша, затаив дыхание: три, пять шагов… семь, и снова чистый лед. Попадались трещины и с прочными снежными «мостами». Тогда передний альпинист зондирует снежный наст штычком ледоруба. Следом двигаются остальные. Если же такой «мост» ненадежный, альпинист, идущий впереди колонны передает по рядам:
— Идти только по одному, со страховкой через ледоруб!
Те, кто полегче,
Уже далеко за полдень. В туманной дымке проглядывает клочок Баксанского ущелья. Там было все по-летнему: и горячее солнце, и густая зелень, и пение птиц. В зарослях бодрствовали полосатые барсуки. Шустрые белки только начали припасать орехи и сушить на ветках грибы к зиме. А по дороге на перевал — поздняя осень, даже зима. Те короткие минуты отдыха, которые выпадали, не приносили желанного облегчения. Порывы шквального ветра, словно ошалелые, гнали из-за хребта низкие серые тучи. В воздухе кружились хлопья мокрого снега. Забивало дыхание, обжигало лицо, пронизывало до костей. Особенно мерзли дети и пожилые люди. От усталости предательски смыкались веки.
Пятилетняя Наташа, дочь рудничного геолога Митрофанова, съежилась у бабушки на руках и стала засыпать.
— Ты что, внученька? Не спи, сейчас двинемся!
Заснуть даже на несколько минут нельзя ни в коем случае: уснешь — не проснешься.
Взвалив на плечи тяжелые мешки, матери поднимали детей и молча шли за альпинистами. Было скользко. Люди падали, сбивали колени, поднимались и снова шли по протоптанной в снегу тропинке.
— А вы куда? — послышался голос инструктора.
Вера Ивановна Ковалева отошла с детьми в сторону и приложила руку к сердцу.
— Вам плохо? Помочь?
— Не надо. Спасибо, — тихо произнесла она хриплым, простуженным голосом.
Но останавливаться нельзя, и через несколько минут Вера Ивановна снова двинулась с детьми вперед, наверное, как и все, думая про себя одно и то же: «Только бы не отстать, подальше уйти от проклятых фашистов».
Ветер без разбора хлестал по лицу и в спину, с ног до головы осыпая снегом, песчинками и мелкими камешками. Страшно было смотреть на людей, особенно на детей. Лица обожжены солнцем, носы заострены, глаза не по-детски серьезны. Даже самые маленькие не плачут.
Невесело на душе и у альпинистов. У них свои заботы, волнения. Протаптывает тропинку в неглубоком снегу Саша Сидоренко. Рослый, широкоплечий, с копной густых волос, он идет размеренно, не останавливаясь. Но вот нога ударилась о что-то твердое.
— Гляди, — сказал сам себе, — консервная банка. Московская этикетка… Вот здорово!..
И мыслями он уже в Москве, родном и близком городе. Припомнились друзья-альпинисты, с которыми штурмовал семитысячники Памира. И вечер, когда привезли его в больницу с отмороженными ногами. И просторная палата, и доктор в накрахмаленном халате, и слова, сказанные им тогда с глубокой печалью:
— Вряд ли, друг мой Саша, бывать тебе в горах.
Да только ли это вспомнилось?.. А бессонные ночи после операции, процедуры, бесконечные тренировки, которыми он буквально изводил себя…
И вот он опять в горах. Правда, это не те горы, в которых год или два тому назад совершал он рекордные восхождение, а другие — военные, тревожные.
Саша шел, утаптывая снег, и думал о Москве, когда вдруг заметил знакомую куртку Моренца.
— Ты куда, Коля?
Моренец встрепенулся и, растягивая слова, взволнованно ответил: